Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

В отсутствие опасности, голода и риска для жизни и здоровья я мог размышлять о таких моментах с чувством, что мне несказанно повезло, хоть такие возможности и были редки.

Наконец я снова огляделся в поисках Флоренс, но не увидел ее. Я окликнул ее по имени. Еще раз. Только потом пошел в ту сторону, куда шла она, ускорив шаг лишь тогда, когда услышал в ответ лишь тишину.

Я уже начал беспокоиться, когда нашел ее. Она стояла перед кактусом – подумать только! – и задумчиво рассматривала его, склонив голову и изучая мельчайшие детали. Потом по причине, о которой я могу только гадать, она дотронулась пальцем до одного из острых шипов. Капелька крови стекла по ее руке.

– Флоренс, что вы делаете?!

– Я не в настроении разговаривать.

– На что бы вы ни были настроены, я не хотел бы видеть, как вы раните себя.

– Разве ты уже не ранил меня? Скрывая информацию, которая могла бы повредить моему слабому рассудку. Строя планы за моей спиной, все время притворяясь, что оберегаешь меня, словно ангел-хранитель. Ты считаешь меня слабой, Коулмен. И, возможно, хуже всего то, что ты отказываешься в этом признаться. Доверить мне хотя бы такую малость после стольких лет знакомства.

– Ваша рука, Флоренс. Пожалуйста, прекратите.

– Ты считаешь меня слабой. Такой слабой, что тебе даже в голову не пришло подумать, что, едва обнаружив отъезд Тёрлоу из нашего дома в Новом Орлеане, я прокралась в его гостевую комнату и прочитала письмо, написанное отцом. Что я с самого начала знала, разумеется, что он не звал ни мою мать, ни меня.

– Этого не может быть.

– Разумеется, я это знала, Коулмен. Я также прекрасно понимала, что это невыразимый позор для моей матери. И в равной степени – для меня. Настолько, что сочла за лучшее вообще не обращать на это внимания в надежде, что правда забудется, если я позволю себе ее забыть.

Тут мой голос дрогнул:

– То, что совершил ваш отец, невозможно выразить словами, да и я повел себя не лучше. Скрывал правду, хоть вы и не хотели, чтобы она открылась.

– И все же это правда.

Я смотрел, как она медленно кладет на кактус всю ладонь, прижимает ее к иголкам и давит, давит, так что иглы гнутся.

Ее плечи расправились. Она убрала руку от кактуса, осмотрела ладонь, все линии которой окрасились кровью, и кивнула со странным спокойствием, словно ладонь содержала информацию к размышлению, какой-то бездонный источник знаний, доступный только ей.

– Знаешь, – сказала она. – Когда мы оба были еще детьми, когда ты таскал книги прямиком из моей спальни, я об этом знала. Полагаю, и отцовские книги ты тоже брал. Те пыльные тома из его кабинета, исчезновения которых он никогда бы и не заметил. Таскал прямо у него из-под носа и уносил на чердак, присваивая себе на время, прежде чем вернуть их на место, поменять на другие. Я все это знала. И никому не сказала. Я тебе это позволила.

Флоренс подошла ближе.

– А еще мне интересно, знаешь ли ты, что моя мать хотела избавиться от всех этих книг на чердаке в Новом Орлеане? Я сказала, что не допущу этого. Сказала, что они много для меня значат. Особенно воспоминания. Воспоминания о том, как отец читал мне на ночь, как изучал руководства в гостиной… Я сказала, что хочу сохранить их. Что эти книги связывали меня с отцом даже в его отсутствие. Разумеется, это было не так. Но это была услуга, которую я оказала тебе. Я думала, что если ты прочитаешь не только книгу об этикете и правилах поведения слуг, то вырастешь кем-то более значимым, чем странный застенчивый мальчишка, живущий в подвале моего дома. Кем-то, кому однажды, возможно, будут небезразличны те, кто живет над ним. Какую чушь я несу! Но от этого мои слова не перестают быть правдой. Потому что, хоть я и общалась с другими девушками, приходившими к нам на ужин, которые сплетничали со мной о том, какого цвета подвязки наденут на Вдовий бал или кого из кавалеров выберут на празднике швейного общества, только в те вечера, когда я спускалась повидать вас с Джун, я ощущала хотя бы толику близости с другой живой душой. Только во время этих встреч я бывала счастлива. Я ждала их. Но, думаю, все это было напрасно. Можешь считать меня ничтожеством. Очарованной девчонкой, потерпевшей крах. Но я искренне верю в то, что сейчас тебе говорю. То, как спокойно ты скрывал правду все эти недели, после всего, что мы пережили, после всего, что я для тебя сделала, причиняет мне, наверное, большую боль, чем пренебрежение со стороны отца, к которому я, пожалуй, уже привыкла. Как это ни печально.

Каждое ее слово заставляло меня вздрагивать, и я ощутил знакомое желание завершить неприятный мне разговор, слишком личный и невыносимо эмоциональный. Как облечь правду в слова, которые она сможет понять? Что я никогда не мог бы стать кем-то большим, чем ее бывший слуга. Что я принял решение сломать привычный порядок вещей, в котором я, Коулмен, должен был ждать от нее очередных распоряжений. Что я мог предложить ей соболезнования, милосердие и все сострадание, которое только могло найтись в моем сердце, зная, что это никогда не сблизит нас сильнее, чем сейчас. Дать ей открытость, которой она искала, было не в моей власти.

Ход моих мыслей прервался, когда Флоренс села. Земля намокла от ее крови, мелкий песок приобрел цвет охры. Она взяла эту смесь и нанесла ее на ладонь, словно мазь, целебный бальзам, и оставила ее подсыхать, обратив взор к небу.

– Если бы я знала, о чем ты думаешь! Но я никогда этого не знала. По-настоящему – никогда. Думаю, и не узнаю. С матушкой было точно так же. Но да, я хотя бы открыла истинные намерения моего отца. Как бы тяжело ни было их признать. Это уже что-то, верно?

Огромная стая птиц появилась в бескрайнем просторе над нами, рассеявшись строем, смысла которого я не мог понять. Так же стремительно они исчезли, и теперь Флоренс стояла прямо передо мной, ее глаза на одном уровне с моими, ее лицо в дюймах от моего. Я не мог разобрать выражения ее лица: тень мучений на заостренных скулах, на подрагивающих губах выдавала боль трагедии. В тот момент я понял, что при всех ее словах о том, как плохо она знала меня, наверное, я сам так же плохо знал Флоренс. Она глубоко вздохнула, и ее дыхание ударило горячим порывом прямо мне в лицо. Положив измазанную в грязи ладонь мне на плечо, она окинула меня холодным взглядом с ног до головы.

– Скоро я покину это