Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

Он взял ее за руку и медленно положил ладонь на бок Звездочки, чтобы Джун нащупала ребра лошади, ощутила, как расширяется грудь при каждом вдохе. Лошадь была прекрасна, пегая с неровными черными пятнами с прожилками, словно у листьев.

– Некоторые думают, что я назвал ее Звездочкой из-за этих белых пятнышек. Не могу их винить…

Звездочка стояла спокойно, пугающе спокойно, даже не шелохнувшись, когда Джун подошла поближе.

– …Но дело не в этом. Дело в том покое, который чувствуешь, когда едешь на ней ночью, под звездами, когда она скользит в темноте и вокруг ни души. В темноте она еще спокойнее. Разве ты не помнишь? Не только скорость, но и спокойствие?

Она кивнула, вспомнив тот вечер, когда они ехали на Звездочке вдвоем, ту радость, которую они делили, ту душевность тихой ночи и покой, который охватил ее тогда.

– Давай, наберись смелости попробовать еще раз. Сама увидишь. Сейчас самое время, чтобы сесть в седло и поехать. Я это точно знаю. Поверь мне. Хотя бы попытайся.

Айзек снова положил ее ладонь на бок Звездочки. Не успела Джун возразить, как он подсадил ее на спину лошади. Впрочем, она не слишком и сопротивлялась этому после его небольшой речи, которую сочла не столько убедительной, сколько доброй и по-своему трогательной.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал он. – Погоди. О сегодняшнем вечере ты не пожалеешь, это я тебе обещаю.

Но она не жалела ни о едином мгновении с тех пор, как оказалась в Амити. Снова уехать в ночь с таким мужчиной казалось ей не столько риском, сколько очередным шагом к новой жизни, более радостной и смелой, чем она могла себе представить раньше.

Они тихо ехали на сигнал в темноте, который Джун сперва приняла за блеск глаз, наверное, стаи волков. Но все оказалось вовсе не так. По мере приближения ее глаза немного привыкли к темноте, и Айзек, глядя поверх ее плеча, наконец рассказал, что их окружает.

Он сказал, что много лет назад в этом месте группа путников попала в окружение. Они везли груз керамики и стекла, горшки и сосуды, возможно ценный груз, а когда бой утих, те, кто напал на этих несчастных, удостоили их почетного погребения. Айзек считал, что нападавшие приняли этот отряд за другой и только спустя некоторое время осознали свою ошибку и попытались загладить вину перед мертвыми. Этот груз, все эти сосуды, разбитые вдребезги, не просто разбросали вокруг. Осколки прикрепили к столбам, врытым в могильные курганы, демонстрируя богам почтение к павшим, и по сей день никто не решился их убрать. Айзек даже сомневался, что кому-то известно о существовании этого места. Для него это было что-то вроде личных владений, за которыми он с несколькими соплеменниками ухаживал как за святыней, которую лучше хранить в тайне, в узком кругу.

Одни фургоны просто стояли пустыми, другие поглотила пустыня. Их колеса погрузились в песок, сквозь днища проросла трава. Один хомут каким-то образом отделился от фургона и валялся под кучей пыли, навеки обреченный смотреть в небо. Джун подошла к хомуту, чтобы разглядеть его, а когда снова подняла голову, луна отбросила косые лучи света на столбы, и они замерцали в темноте серебристым ковром, словно подмигивая ей.

Только когда они немного отошли, Джун, оглядевшись по сторонам, осознала, что во время нападения караван выстроился в круг, и теперь они с Айзеком оказались посреди призрачных фургонов, в центре, где похоронили погибших и установили столбы.

– Сюда, – произнес Айзек, взяв ее за руку, и повел вперед. – Вот. Это мой отец.

Могильный холмик на вид не отличался от других. Айзек рассказал ей об отце. Что он сбежал от хозяев и оказался в форте во Флориде, где британцы вербовали освобожденных рабов, чтобы те воевали на их стороне.

– Они научили его маршировать и стрелять, и он помогал строить форт. Когда британцы отправились вверх по реке на переговоры, не осталось никого, чтобы распоряжаться в форте. Поэтому он взял командование на себя. Присматривал за остальными, новыми свободными неграми, которые приходили туда, и несколькими индейцами-криками. Они жили все вместе. По его словам, они жили в мире – торговали с теми, кто приезжал, и не ввязывались в неприятности. Они вообще не хотели никаких неприятностей. Но слухи дошли до законников, а законники не могли потерпеть, чтобы свободные чернокожие жили в укреплении, владели оружием и скотом. Поэтому они пришли, чтобы дать бой. Мой отец постарался, чтобы бой получился на славу. Он говорил, что сражение шло восемь дней. Потом он бежал и в конце концов поселился рядом с теми, кто впоследствии стал его народом, – он кивнул. – Моим народом.

– Похоже, он был необыкновенным человеком, – сказала Джун.

Айзек смотрел на могилу, украшенную переплетенными подвесками, лежавшими на земле.

– Я попросил их сделать в память о нем. Он сам носил точь-в-точь такие же. Он не добрался до Мексики, если хочешь знать. Просто… В общем, больше я его уже не увидел. Он заболел ближе к концу пути, и было бы неправильно тащить его в такое путешествие. Но я не могу отделаться от чувства, что он заслужил место последнего упокоения. Наверное, мне это нужно больше, чем ему.

Она прекрасно понимала желание, потребность найти место для тех, кого больше нет рядом. Когда до нее через отца миссис Харпер дошла весть о смерти ее собственной матери, Джун не могла понять свое горе. Если это чувство можно было так назвать. Это была и злость из-за отчужденности этой женщины, и обретенное с возрастом понимание, насколько смело со стороны ее матери было попытаться вырастить ее и Коулмена. Восхищение ее храбростью – ведь она никогда не показывала им страх, который, как Джун теперь знала, преследовал ее постоянно, потому что через те же испытания пришлось пройти и ей самой.

У Джун ничего не осталось на память о матери. Но когда стало известно о ее смерти, Джун воспользовалась разрешением мистера Харпера немного побыть одной, вышла на улицу и без раздумий выбрала место в тени под амбровым деревом, которое заменило ей материнскую могилу, куда можно было прийти, если возникнет нужда навестить ее и поделиться с ней своими чувствами. Она не говорила об этом ни единой живой душе, даже Коулмену, из страха, что тем самым может осквернить это место или омрачить свою связь с ним. Ей было нужно, как бы нелепо это ни звучало, считать то место только своим, так же как Айзеку то место, где они находились сейчас. Ей показалось правильным поделиться с ним этой историей, потому что ей больше не суждено было увидеть то дерево, и мать теперь жила