Читать книгу - "Закат культа саморазвития: Как перестать улучшать себя и найти свой способ жить. От Сократа до наших дней - Алексей Соловьев"

Резонансное взаимодействие в группе предполагает отклик на уровне совместного проживания опыта и чувств, что неизбежно ведет к трансформации как отдельных участников сообщества, так и характера их связи. Внутри такого сообщества человек становится другим. Можно представить совместный опыт любителей виниловых пластинок или музеев как иллюстрацию расширяющегося контекста связи, в рамках которой возникают общие воспоминания, особый юмор и возрастает ценность отношений, предполагающих глубокий диалог и принятие инаковости друг друга.

Благодаря такой связи укрепляется взаимное доверие, исчезает настороженность, которая наполняет жизнь современных горожан, бегущих в метро по утрам и живущих на вдохе без выдоха в квартирах, купленных в ипотеку на мрачных окраинах больших городов. Роза утверждает, что находиться в резонансе с тем, кого ты пытаешься обогнать или победить, невозможно. «Резонансное сообщество» исключает жесткую конкуренцию, которая мешает слышать голос другого. Характерными чертами «резонансного сообщества» являются спонтанность и со-творчество, которые не могут быть гарантированы современными технологиями контроля. Эта гибкая среда живого общения, где нужно уметь слушать и доверять, характеризуется непредсказуемостью, что располагает к проявлению своей уязвимости для подлинного контакта. «Резонансное сообщество» существует в пространстве и времени как форма совместной жизни, противопоставляемая немому и отчужденному миру позднего капитализма. Уровень благополучия в таком сообществе измеряется не накопленными ресурсами, а качеством, устойчивостью и длительностью живых связей между людьми.

Тему заботы о себе в «резонансном сообществе» можно дополнить осмыслением формы жизни как комплекса социальных практик, создающих пространство, внутри которого устанавливаются и поддерживаются межличностные связи. Данный концепт анализирует современный швейцарский философ Рахель Джегги, проводя различие между стилем и формой жизни [154].

Приезжающая в деревню блогер, снимающая на видео изменение своего стиля жизни в процессе ремонта заброшенного домика, представляет аудитории свой личный проект, куратором которого она выступает. Сложно понять, насколько основательным и глубоким является ее решение. На поверхности лежит попадание в модный социальный тренд, а новизна поведения сама по себе становится основанием для действия. Формы жизни, в отличие от моды, ориентированы на постоянство. Хотя они могут меняться, по своей сути они стабильны и не предполагают внезапной перемены эстетики, например ради обновления контент-стратегии. Модные тренды в каком-то смысле не ориентированы на реальность. Изобретение трендов и стилей жизни часто оказывается случайным и произвольным, временным и оторванным от экзистенциальных потребностей, так как основной целью является создание перформативной аутентичности, выделяющей человека с его уникальностью из толпы. Можно предположить, что, достигнув критической массы, контент о «переехавших в глубинку интровертах» потеряет свою привлекательность и выйдет из моды.

Формы жизни имеют четкую привязку к реальности. Они всегда претендуют на нормативную значимость — на то, что они являются подходящими, хорошими или даже лучшими способами организации жизни того или иного сообщества. Формы жизни выступают как сложные сочетания (или ансамбли) социальных практик, которые направлены на решение проблем, обусловлены историческим контекстом и конституированы нормами. Фактически здесь имеет место растянутый во времени процесс обучения, освоения социальных практик и постепенной трансформации, обусловленной самой природой жизни, а не искусственными требованиями обновления в соответствии с потребительскими трендами или сиюминутными прихотями конкретных людей.

Формы жизни в контексте заботы о себе и «резонансного сообщества» высвечивают более глубокое экзистенциальное измерение опыта совместной жизни. В опыте со-бытия́ люди разделяют отношения, пространство и организуют время в длительной перспективе, определяя рамки, в которых действуют и понимают себя. Рахель Джегги выделяет несколько ключевых критериев, характеризующих эту глубину. Можно сказать, что современный эстетический капитализм утверждает приоритет внешней упаковки и самопрезентации над содержательными аспектами и глубокими ценностными ориентирами, которые образуют фундамент формы жизни человека и сообщества. Например, можно перекрасить стены в квартире и купить новую мебель, но нельзя создать форму жизни семьи только на основании обновленного интерьера.

Форма жизни — это основание и каркас, которые определяют возможности действий и организации опыта заботы о себе. Таким образом, смена стиля жизни в следовании модным трендам и выбор того или иного инструмента самопомощи включены в поток ситуативных изменений декораций. А изменение формы жизни — это преобразование фундаментальной структуры социальной практики и ее ценностно-смысловых оснований. Забота о себе как социальная практика может осуществляться в контексте ситуативных изменений при выборе того или иного стиля жизни, но может стать и основанием для поиска формы жизни, в которой человек будет достаточно честен с собой, чтобы мужественно делать выбор в согласии с личными ценностями и интересами сообщества.

Когда в преобладающей логике экономического проектирования институт семьи сводится к домохозяйству, она перестает быть «резонансным сообществом» и средством «совместного решения проблем». С этой точки зрения интересна мысль американского социолога Арли Хохшильд о феномене, называемом ею «отток заботы» [155]. Для восполнения дефицита времени работающие родители из богатых стран, в том числе представители среднего класса в России, импортируют заботу из бедных регионов. Этот импорт заботы выражается в том, что для ухода за детьми и участия в их воспитания нанимают женщин из развивающихся государств, например из Филиппин, которые приезжают работать в США и другие страны. Они оставляют собственных детей на попечение родственников, поскольку это единственный способ обеспечить свою семью средствами для выживания. Арли Хохшильд описывает это состояние как «отраженную боль» капитализма, в условиях которого происходит разрушение связей между родителями и детьми. Живая забота, чтение сказок перед сном или совместные посиделки по выходным оказываются рудиментом предыдущих форм семейного досуга и самой жизни.

Проектирование семьи как экономического предприятия является результатом ускорения рабочих процессов в компаниях и сокращения государственных социальных программ. И это новый способ адаптации к реалиям жизни современного человека, который выводит заботу в сферу услуг и сервиса определенного рода, характеризующегося девальвацией живой связи между супругами, родителями и детьми и другими родственниками. В итоге дефицит заботы в современных реалиях создает разрывы в семейном опыте. Потребность в уходе за наиболее уязвимыми членами общества (детьми, пожилыми людьми, больными) постоянно растет, в то время как ресурсы и возможности для ее удовлетворения сокращаются.

Несмотря на трудности в самых разных аспектах жизни современного человека, включая отношения в семье, в корпоративной среде или в каких-то иных сообществах, повсеместно пишут и говорят о том, что утрата связи с другими приводит к эпидемии одиночества, социальной изоляции и целому спектру ментальных проблем. Запрос на резонанс и устойчивые формы совместного проживания свидетельствует о глубокой потребности в живой связи и нецелевых отношениях. О важности этих нецелевых отношений свидетельствуют различные сообщества, например группы самопомощи или психологической поддержки, а также современные исследования о закате «культуры отмены» и зарождении «культуры заботы»