Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

Беатрис замолчала и несколько секунд разглядывала едва различимый выцветший рисунок на штофной обивке стен.

– Только вот так и можно, – сказала она, – взять и не думать ни о чем. А когда подумаешь, то просто противно становится жить. И сама себе становишься тоже такой противной, такой противной… Я вообще не знаю, что из меня получится в жизни, папа. У меня иногда вдруг появляется такое странное чувство, будто вообще никакого будущего для меня не существует…

Доктор Альварадо посмотрел на дочь с тревожным изумлением:

– То есть, Дора?

– Ну, ты понимаешь, как будто я стою перед какой-то стеной, а за ней ничего нет. Вообще ничего. Может быть, это тоже от возраста? Может быть, я настолько не знаю еще жизнь, что просто не могу ничего себе представить? Ведь строить планы на будущее – это значит как-то представлять его себе. А я не представляю. С тобой тоже так было?

– Боюсь, что нет, молодость отличается скорее обилием планов на будущее… Дора, ты меня удивляешь. Такие настроения в семнадцать лет…

Доктор Альварадо помолчал, потом кашлянул.

– Я хотел бы задать тебе не совсем скромный вопрос…

– Да, я слушаю…

– Скажи, ты уверена, что у тебя серьезное чувство к Франклину?

– Конечно! – Румянец залил щеки Беатрис, но она не отвела глаз и кивнула с убежденным видом. – Мы любим друг друга, папа, я ведь говорила тебе… – Она запнулась и продолжала после секундного колебания: – Если хочешь, я дам тебе прочитать его письма…

– Спасибо, дорогая, не надо. Но послушай, как же это получается? Где это видано, чтобы любящая девушка не видела впереди ничего, кроме какой-то стены? Что это за любовь, Дора?

Беатрис молча пожала плечами. Доктор Альварадо встал и прошелся по комнате, похрустывая пальцами, потом снова сел.

– Мне было и приятно, и горько тебя слушать, моя девочка, – сказал он. – С одной стороны, я горжусь тем, что сумел в какой-то степени внушить тебе отвращение ко лжи и непримиримость к отрицательным явлениям действительности. Это делает тебе честь, Дора. Но дело, видишь ли, вот в чем. Подобное мироощущение обязывает человека либо активно бороться за нечто лучшее в крупном масштабе, как это делают политические деятели, мужчины, либо пытаться организовать свою жизнь и жизнь окружающих тебя людей так, чтобы в ней были наиболее полно воплощены твои идеалы. Это путь женщины – жены, матери. Но просто опускать руки, заранее отказываться от всякой борьбы за счастье…

– Я же тебе говорю, папа, – быстро и убежденно заговорила Беатрис, почему-то понизив голос, словно сообщая тайну, – жить на свете очень противно. Просто не хочется видеть все, что творится. И даже думать об этом не хочется! Конечно, ты можешь спросить, как это мы вообще можем еще учиться, и бегать по кино, и танцевать буги, – но это уж так получается, не будешь же сидеть все время с мрачным видом! Но думать сейчас нельзя. Сейчас все стало страшно сложно и страшно противно, ты же сам видишь. Вся жизнь стала какой-то сложной. Конечно, я люблю Фрэнка, и он меня тоже любит, но все равно – в будущем не уверены ни он, ни я. Во-первых, он до сих пор без работы…

– Ты ведь говорила, что он устроился?

– Оказалось, что это шестимесячный контракт! Он уже так работал у «Нортропа» – год работал, и потом его преспокойно выставили. Это абсолютно никакой гарантии, ты понимаешь? Контракт могут возобновить, а могут и не возобновить. Кстати, срок истекает в этом месяце… Это одно. И вообще я теперь вовсе не знаю, смогу ли я получить визу. Говорят, что теперь это станет еще сложнее, даже для вступающих в брак. Ну и всякие такие мерзкие вещи. Как же ты хочешь, папа, чтобы я смотрела на будущее и радовалась?

– Помилуй, неужели раньше молодые люди вступали в жизнь, видя перед собой одни удовольствия? Каждая эпоха имеет свои трудности, уж поверь мне…

– Ох, папа, я все это знаю, но такого противного времени, как наше, еще не было. Сейчас все по бумажкам, все по талонам! Если бы у меня были деньги и я захотела бы поехать в гости к Фрэнку, ты думаешь, меня пустили бы? Мне пришлось бы полгода ходить в консульство, чтобы мне разрешили увидеться с собственным женихом. Разве это жизнь, папа? Мало того – сейчас у нас уже даже заграничного паспорта не получишь. Двоюродный брат Альбины хотел съездить в Европу, по делам, так его в полиции несколько месяцев водили за нос и свидетельства о политической благонадежности так и не выдали, а без этого свидетельства о паспорте нечего и думать.

– Вот как… – задумчиво протянул доктор Альварадо, снова встав и принимаясь ходить по комнате. – Одним словом, вы дошли до крайней степени отрицания. До той степени, при которой даже уже нет стремления сделать хоть что-то для того, чтобы исправить положение вещей.

– Ты смешной, папа. Что же я должна делать – выйти на улицу и кричать «Долой Перона!»?

– Ты понимаешь мои слова слишком примитивно, Дора…

Беатрис вздохнула и, отвернувшись к спинке кресла, провела пальцем по завиткам резьбы.

– Единственное, что осталось, – упрямо сказала она, – это музыка и еще стихи. Я вот с большим удовольствием перечитываю Бекера и Эспронседу. Ну и потом, дружба – с людьми и с животными. А все остальное… – Она сделала гримаску и снова повернулась к отцу.

– Целая программа, – улыбнулся доктор Альварадо. – Что ж, дорогая, в семнадцать лет это простительно. Вы странные люди – с одной стороны, вас уже ничем не удивишь, читаете вы совершенно недопустимые по возрасту книги, Фрейда ты, очевидно, прочитала уже год назад, а с другой стороны, какая-то странная инфантильность, какая-то совершенно необъяснимая наивность. Твоя бабка в семнадцать лет была замужней женщиной, хозяйкой эстансии. А ты – разочарованность в жизни, Бекер, дружба с животными. Все это хорошо, но пора ведь и становиться взрослым человеком…

– Папа, ты просто не понимаешь… Вся беда в том, что именно в этом я кажусь себе иногда слишком взрослой. Я не знаю, как это получается. Я и сама хотела бы воспринимать многие вещи гораздо проще, что ли.

– Знаешь, Дора, – помолчав, осторожно сказал доктор Альварадо, – мне кажется, во всем этом большую роль играет твоя религиозность. Я всегда считал, что самое ценное в человеке – это умение привести свои чувства в гармоничное равновесие. У тебя, по-видимому, это равновесие нарушено… Отсюда такое крайнее, болезненное отвращение к тому, что ты видишь вокруг себя. Я почти раскаиваюсь, что твое образование началось в конвенте… Очевидно, эти пять лет у сестер не прошли для тебя даром.

Беатрис вскинула брови:

– Не понимаю, папа! Что плохого мог дать мне конвент? Конечно, монашки были