Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

вот, видите. Нет, ничего интересного – одна медицина… Ну а вы, донья Элена?

Держа в охапке свои книги, он задал этот вопрос и вперил в Бебу такие глаза, что та опустила свои.

– Спасибо, дон Хиль, ничего… Смотрите, ваши книги сейчас рассыпятся – у вас нечем связать?

– Нет, разве что поясом – так штаны упадут, я без подтяжек. Донья Элена…

– Да?.. О, знаете, я придумала – сейчас зайдем в магазин и попросим веревочку! Идея?

– Гениальная, еще бы. Знаете, донья Элена…

– Ну, идемте. Я вас слушаю, дон Хиль. Да, а как ваши больные в Роусоне?

– Да как всегда – одни поправляются, другие наоборот. Донья Элена, я много думал о вас все эти два месяца…

– Правда? Я очень рада, дон Хиль.

– Радоваться тут нечему, – нахмурился Хиль. – Я и сам не радуюсь, вообще не хотел бы этого…

– Чего, дон Хиль? Я тоже часто думаю о своих знакомых – то одно, то другое… Или вы думали обо мне плохое?

– Да нет, как сказать… Разваливаются и в самом деле, будь они прокляты, – выругался Хиль, подхватывая на лету книгу.

– Дайте несколько штук мне, я понесу, пока найдем веревочку. Так какие у вас были мысли в отношении меня, сознавайтесь, дон Хиль? Плохие или хорошие?

Хиль отдал ей две толстые книги и с минуту шел молча. «Какой-то он сегодня странный, – подумала Беба, искоса поглядывая на него, – с чего бы это?»

– Я даже не знаю, как их назвать, – ответил наконец Хиль. – Понимаете, донья Элена, если бы вы оставались сеньоритой Монтеро, то эти мысли были бы хорошими, ничего такого в них бы не было. Но когда они появляются в отношении замужней женщины…

– …Постой, ты лучше не кричи и не бесись, – устало сказал Жерар. – На нас уже оборачиваются…

Он допил свой вермут и потянулся к блюдцу с соленым миндалем. Ему уже становился противен и горьковато-приторный вкус «чинзано», и этот никчемный спор, продолжающийся уже второй час, и – главное – сам его собутыльник и оппонент, сюрреалист Туха.

– Пусть оборачиваются, мне-то что, – сказал сюрреалист. – Я тебя не в тайный бардак зазываю, а веду серьезный разговор о проблемах искусства. Что ты хотел сказать?

Жерар задумчиво грыз миндаль, глядя в открытое окно бара через улицу – на оплетенную лесами громаду строящегося муниципального театра.

– Что я хотел сказать? Я хотел сказать, что это и есть самый настоящий бардак… И не тайный, а явный, всем напоказ.

– Слушай, Бюиссонье, я тебя все-таки отказываюсь понимать. Что ты предлагаешь? Ладно, давай говорить спокойно. Тебе не нравится наш Сальвадор?..

– Нет, хотя некоторые вещи ему безусловно удаются. Например, «Искушение святого Антония» – кстати, я его видел в подлиннике. Так что сам Дали – это еще так-сяк… А вот вся ваша остальная банда…

– Ладно, скажем, тебе не нравится «вся наша банда». Что же ты предлагаешь? Вернуться к академизму? Ты вот упомянул об импрессионистах – а они не были авангардом? Они не отстаивали новые формы живописи, которые казались ересью старым сифилитикам из академии? Почему же Ван Гог велик, почему Ренуар велик, почему самый поганый этюдик Сислея стоит сегодня целое состояние, а те, кто продолжает поиски нового, ничего, по-твоему, не стоят?

Туха начал дрожать от ярости.

– Хорошо, допустим, – продолжал он, наклоняясь к Жерару через столик, – допустим, нам далеко до Мане или Дега. Но ты не то хочешь сказать! Вовсе не то! Ты не говоришь: «Вы плохо делаете свое дело», ты говоришь: «Вы вообще занимаетесь не тем, чем надо!» Как же это так, Бюиссонье? Где же тут твоя хваленая логика? Импрессионисты были правы в своих поисках, а мы искать не имеем права! Или ты только за своими французами признаешь право идти в авангарде?

– Туха, ты дурак, – спокойно сказал Жерар.

– Или, по-твоему, в искусстве вообще не нужен больше прогресс? Дошли до какой-то черты – и баста! Что же мы теперь должны делать – копировать стариков, что ли?

– Если бы я знал, что мы теперь должны делать… – медленно сказал Жерар. Усмехнувшись, он покрутил головой и, навалившись на стол, бросил в рот зернышко миндаля. «Этот жест я где-то заимствовал», – тотчас же промелькнула мысль. Где? Ну конечно, в южных предместьях. В пивных Авельянеды, среди рабочих Тамета и Сиам-ди-Телла. Он покосился на фасад стройки напротив, по которому ползла вверх бесконечная цепь подъемника с подвешенными ковшами бетона.

– Если бы я знал, – повторил он усталым голосом. – К сожалению, я этого не знаю. Я знаю только, что мы с тобой просто паразиты. Любой пеон вон там, – он кивнул в направлении окна, – который подвозит песок к бетономешалке, что-то делает… что-то полезное, что-то такое, что останется для потомков. А мы…

– Дерьмо! – крикнул Туха. – Катись ты со своей полезностью знаешь куда! Старые разговорчики, Бюиссонье, сейчас этим уже никого не купишь. И не распинайся за всех! Ты можешь считать себя паразитом – твое дело, а мы будем вести искусство вперед. Как говорится, каждому свое!

– Вести искусство вперед? – задумчиво переспросил Жерар. – Что ж… На гребне сейчас вы, этого у вас не отнимешь. И я боюсь, Туха, что добром это не кончится. Ты бы лучше не вспоминал импрессионистов, если уж не способен увидеть разницу между ними и теперешним «авангардом». Ты даже не соображаешь того, что импрессионисты вели искусство от условности к жизни, а вы тащите его от жизни к условности. Да даже и не к условности… Какая там у вас, к черту, условность. Так, сумасшедший дом какой-то.

– Серьезно?

– К сожалению, Туха. И вот что я тебе скажу… Знаешь, ошибаться могут все… Я, например, вижу теперь, что и сам в чем-то ошибался, что-то проглядел, коль скоро публике на меня плевать. Ошибки, повторяю, бывают у всякого. А вот ты, Туха, ты и все ваши – вы просто самые настоящие преступники…

– Ага, даже так…

– Даже так. Вы ведете искусство по очень скверному пути, делаете его инструментом разложения… И ни к чему хорошему не придете, помяни мое слово. Кончиться это может очень скверно.

– Например?

– Я не пророк, Туха, и не собираюсь ничего предсказывать. Я знаю только одно: провозгласить смыслом искусства, его основной задачей отражение «сверхреальности» человеческого подсознания – это значит убить искусство. Или сделать его орудием убийства. Морального убийства, что, на мой взгляд, гораздо хуже физического. Весь этот ваш бред, замешенный на эротике…

Он поморщился и угрюмо замолчал.

– Ах ты, мой чистый голубок, – сказал Туха, – эротика тебя шокирует?

– Нет, просто я не вижу, при чем тут искусство.

– Тем хуже для тебя! Тогда ты вообще не художник, а старая дура из Армии спасения. Эротические мотивы присутствуют в сюрреалистической живописи просто потому, что в подсознании половая сфера…

– Да знаю я, – отмахнулся Жерар, – что ты мне лекции читаешь. Читал я