Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

и Фрейда, и Юнга, и всех ваших апостолов. Но при чем тут искусство? – Он пожал плечами и потянулся за миндалем.

– Значит, ты собираешься воспитывать человечество, – ехидно сказал Туха. – Ну что ж, желаю успеха. А нам на это плевать! Мы исходим из основной предпосылки: человек никакому воспитанию не поддается, доминируют в нем животные инстинкты, и нет силы, которая смогла бы это изменить. Религия, социальные эксперименты – все это игрушки для дураков. Поэтому мы и отражаем внутренний мир человека таким, как он есть, без стыдливых недомолвок. А на твою «воспитательную функцию» мне плевать, я не учитель из приходской школы. Вот так.

– Понятно, понятно, можешь не продолжать…

Жерар закурил и с минуту молчал, следя за уплывающими в окно струями дыма.

– Все это мне давно известно, – сказал он наконец. – В том и беда, Туха, что искусство по-прежнему оказывает на людей большое влияние… И я просто боюсь думать о том, какие результаты может дать ваше. У меня сейчас одно утешение – что я, очевидно, сдохну раньше, чем смогу увидеть плоды вашей деятельности во всей их красе…

Он поднялся и подозвал мосо, чтобы расплатиться.

– Уходишь? – спросил Туха.

– Да, мне пора. И вот что я тебе скажу: оставляя в стороне личность, вы все – сволочи. Во что вы хотите превратить мир? Мало вам еще нацистских лагерей, мало вам Хиросимы?

Он сунул в карман трубку и, не попрощавшись, пошел к выходу.

Не нужно было вообще говорить с Тухой на эту тему, а уж спорить и подавно! У каждого свой вкус. Но почему этот болван решил, что он – Бюиссонье – вообще отрицает все авангардистские течения? Что за бред, черт побери. Как будто Пикассо не авангард, как будто не был авангардистом Ван Гог, как будто Микеланджело не поносили за неканоничность «Давида»… Истинное искусство всегда творится авангардом – но опять-таки истинным, а не псевдо! Если Сезанн умышленно ломал перспективу, то это не значит, что сегодня любой неуч может объявлять свою мазню «новым словом» – у меня, дескать, тоже все вкривь и вкось…

В этом все и дело – слишком многие примазываются сегодня к авангарду. А поиск в искусстве должен быть настоящим поиском. В конце концов, тот же абстрактивизм сам по себе не обязательно плох… Ты можешь его не понимать, можешь пожимать плечами, но факт остается фактом – иногда известное сочетание фигур и красок, каким бы беспредметным оно ни казалось на первый взгляд, может отлично передать состояние человека, его восприятие окружающего, может затронуть очень глубокие струны в душе зрителя. Здесь живопись начинает уже действовать подобно музыке, вторгаясь непосредственно в область подсознательных эмоций и не вызывая зачастую никаких предметных представлений. Ты сам никогда не станешь писать в этой манере, но если у других это получается – и получается талантливо, – то почему бы и нет? Если уж отрицать эту форму искусства, то тогда нужно отрицать и многие виды музыки. Но сюрреализм, эта вывернутая напоказ душевная патология…

Хриплый рев музыки оглушил Жерара, он досадливо поморщился и оглянулся. Вынырнувший из-за угла автофургон с громкоговорителем на крыше медленно продвигался в потоке других машин, оглашая улицу бравурными звуками партийного гимна «Ребята-перонисты». Потом музыка оборвалась, и громкоговоритель заорал сорванным голосом:

– Граждане, друзья descamizados[23], послезавтра – в День верности – все на Пласа-де-Майо, на встречу с лидером! Генерал Перон выполняет свой долг перед вами – выполните ваш долг перед Пероном! Перон выполняет! Да здравствует Семнадцатое октября – День верности, день единства народа и его лидера! Перонистская партия, единственная подлинно народная партия Аргентины, призывает всех честных граждан республики еще теснее сплотиться вокруг Генеральной конфедерации труда и генерала Перона! Перон выполняет! Да здравствует Перон!

– Ола, Бюиссонье!

Кто-то с размаху хлопнул его по плечу. Жерар обернулся:

– А, еще один коллега. Салюд, Маранья. Как живешь?

– Ничего, старик. Почему – еще один? Ты кого-нибудь видел?

Снова загремел марш. Мужественный голос запел: «Мы ребята-перонисты, нас Перон ведет к победе, если нужно – жизнь свою мы за Перона отдадим…»

– Узнаешь голосок? – подмигнул Маранья вслед удаляющейся машине. – Уго Дель-Карриль, звезда экрана. Да, можешь говорить что хочешь, а парень одной этой пластинкой сделал себе состояние – и политическое, и в звонкой монете. Ну, черт с ним. Так кого из наших ты встречал?

– Почти два часа просидел с Тухой, – усмехнулся Жерар. – Тебе куда, к Обелиску? Пошли.

– А-а, маэстро Орасио Туха, восходящее светило сюрреализма. Два часа, говоришь? Я с ним десяти минут не выдерживаю. Бюиссонье! Я всегда был другом Франции. Веришь?

– Верю.

– И горячим, восторженным поклонником французского искусства – во всех его видах и жанрах, от Расина до «Мулен-Руж»…

– Не продолжай, я уже уловил твою мысль. Сколько тебе нужно, восходящее светило ташизма?

– Пятьсот? – неуверенно спросил Маранья.

– На твое счастье, такая сумма у меня наберется.

– Правда? Вот это мужской разговор! Думаю, что к Новому году смогу вернуть.

– Только не нужно уточнять, к какому именно. Держи, старина.

– Мерси, – небрежно поблагодарил Маранья, засовывая деньги в верхний кармашек пиджака, где порядочные люди обычно носят платок. – Чем же мне тебя отблагодарить?.. А, знаю! Скажи-ка, Бюиссонье, ты эстет?

– Утонченный, parbleu! Сплошные эмали и камеи. А что такое?

– Если хочешь получить подлинное эстетическое наслаждение, шпарь бегом на Авенида-де-Майо. Где галерея «Риго», знаешь? Там рядом кафе – так вот, за крайним столиком сидит самая феноменальная девочка федеральной столицы! Я ее немного знаю, раньше она бывала в нашем змеятнике, но что-то давно там не показывается. Наверное, хорошо пристроена. Это что-то совершенно… – Маранья коротко простонал, зашатался и, закатив глаза, поцеловал кончики пальцев. – Пойди взгляни на нее! Посмотри на ее волосы и, если ты решишь, что они крашеные, можешь разыскать меня где хочешь и плюнуть мне в глаза. Или отобрать назад пятьсот национальных.

– Ты имеешь в виду рыженькую Монтеро, натурщицу?

Маранья прервал свои восторги:

– Ты ее знаешь?

– Немного. Прости, старина, я пошел…

– Куда? Да ты погоди…

Но Жерар уже торопливо шел по улице, расталкивая прохожих. Едва услышав, что Беба здесь, в городе, он сразу же понял, как хочется ему сейчас побыть с ней. Даже ни о чем не говорить. Просто посидеть рядом, слушая ее милую болтовню о пустяках. Это было ему сейчас просто необходимо – сейчас, после разговора с Тухой, оставившего в душе мутный осадок какой-то безнадежности, после встречи с автофургоном субсекретариата пропаганды, после разнузданного хриплого рева из репродуктора и бодрого пения Дель-Карриля…

Подходя к кафе возле галереи «Риго», он издали увидел головку Бебы. Она сидела к нему спиной, в своем сером костюме; столик был одним из крайних, и солнце, начиная опускаться к куполу Конгресса, уже забралось под тент, ослепительно осветив ее волосы. Она была не одна