Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

– Ага, свинья, – подыграла мне Флоренс.

– В самом деле.

– Какие-то проблемы? – осведомился Сайрес.

– Нет, – ответил я. – Вовсе нет.

– Думаешь, я не вижу, что ты на меня пялишься? Эймос, они что-то задумали. Это точно.

Я порывался было ответить, сказать, что ничего такого не имел в виду, но его брат тут же потребовал, чтобы я замолчал.

– То есть мне даже не дано возможности защищаться, – произнес я. – Может быть, стоит как-то развеять сомнения вашего брата, раз уж он решил их высказать?

– Не прикидывайся болваном. Ты вечно слушаешь, придумываешь заумные ответы, которые никто не хочет слышать, но тебе все равно не терпится высказаться.

– Если я и слушаю, то лишь для того, чтобы найти способ выбраться отсюда, а в этом заинтересованы все мы. Что же до заумных ответов…

– Да помолчите вы оба! – фыркнул Эймос. – Я не могу думать, пока вы тут сыплете словами направо и налево.

Я с радостью закрыл рот. Мои ботинки, и без того уже потрепанные, утопали в грязи. Вокруг стоял запах навоза, смешанный с тяжелым ароматом сена. Я невольно оторвал взгляд от борова, когда дверь скрипнула и в загон вошел невысокий щуплый человек в очках. Он поприветствовал нас кивком. Входить в грязь он не решился, остановившись у входа. Его лицо тонуло в тени, а солнечный свет, бивший ему в спину, подчеркивал шерстинки, торчавшие из военного кителя. На нем не было ни эполет, ни знаков различия. Военный в неизвестном звании, которого мы прежде не видели.

– Здравствуйте, – только и сказал он по-испански.

Уильям бросился к свету и попытался заговорить на испанском, но вошедший жестом остановил его.

– Английский. Можно по-английски. – Он ткнул себя пальцем в грудь: – Меня зовут Игнасио.

Потом он сказал нам, что генерал ожидает нас к ужину.

– К ужину? – удивленно переспросил Уильям.

– К ужину, – повторил Игнасио.

– Поблагодарите его от нашего имени, – сказал я. – Мы проголодались, и это весьма любезно.

Я был ближе всех к двери, и когда мы посмотрели друг на друга, я обратил внимание на его тонкие усы, женственные губы, крупные миндалевидные глаза, обрамленные очками. В этих глазах не было злости. Большинство военных я боялся, но не этого. Он напомнил мне людей, которых я видел у редакции «Трибьюн» в Новом Орлеане, – уважаемых ученых господ, непременно ставивших перед своими фамилиями слово «доктор», хотя некоторые и не имели этой степени. Эти люди произносили вдохновенные речи и писали статьи, полные незнакомых слов, содержание которых я до конца не понимал. Иными словами, тех людей, которые всегда меня восхищали. Пока он переводил взгляд с одного из нас на другого, пока не остановился на мне, я не знал, чего он хочет. Что могло побудить такого человека обратиться ко мне. На миг я решил, что он разглядел что-то в моей душе, как я разглядел в нем.

Ошибиться сильнее я не мог.

– У генерала есть одна просьба, – сказал он. – Собака. Он хотел бы подарить своей дочери собаку.

Он протянул руки ко мне, а когда я замялся, он поджал губы и поднял брови, словно я опозорился, упустив намек.

– Поэтому вы отдадите ее мне.

Оливер словно понял его слова. Он спрятался за моими щиколотками, и я почувствовал знакомое прикосновение его хрупкого тельца, словно умолявшего меня о защите. Я мог отказать Игнасио. Я мог сопротивляться. Я мог поднять шум, распахнуть дверь и, подхватив Оливера на руки, убежать в поля в сторону гор, начав собственное приключение, концовка которого была еще туманнее, чем то, о котором я рассказываю. Я многое мог сделать, но не сделал.

Я просто молча смотрел, а Игнасио взял Оливера на руки и вышел из загона, не произнеся больше ни слова. Мне никогда не забыть, как Оливер, прижатый к груди, с мольбой во взгляде пытается оттолкнуться лапами от воздуха. Дверь за ними закрылась. Темнота снова окружила нас, и я затерялся в тени, не обращая внимания на насмешки обоих Тёрлоу, хрюканье борова и даже слова утешения, которые шептала Флоренс. Я безнадежно пытался найти хотя бы крупицу решимости, малейший призрак надежды, который помог бы мне выбраться отсюда.

В церкви, прозванной Клеткой, не было ни скамей, ни кафедры, да и крест был всего один – такой большой и висящий так высоко над алтарем, что снять его казалось делом совершенно невозможным. Нам рассказали, что церковь разграбили во время давних и многочисленных боев, последний из которых недавно выиграли мексиканские войска, сумевшие превзойти противника в маневренности. Теперь это помещение занимал генерал – здесь он вершил суд и принимал гостей.

Обеденный стол пересекал пространство перед алтарем. Большинство мест занимали военные, снявшие мундиры и оставшиеся в рубашках. У некоторых за воротники были заткнуты салфетки. Во главе стола сидел сам генерал Чавес. Он был старше остальных, с черными, зализанными назад волосами. Из-за небольшого рубца над верхней губой его улыбка казалась немного неестественной. Но это ничуть не умаляло обаяния генерала и не стесняло его. С каждым куском еды, с каждым взмахом вилки, которым он показывал желание снова наполнить бокал, улыбка становилась все довольнее, раскрывая его яркую личность. Когда он говорил, остальные смеялись, и атмосфера ужина, если не считать моей собственной меланхолии, становилась все более праздничной.

Женщины, включая Флоренс, сидели на стульях вдоль стен церкви и ели ту же пищу, которую подавали военным, принося новые порции по команде генерала. Они выглядели совершенно довольными и свободно разговаривали друг с другом, поставив тарелки себе на колени и держа рядом детей.

Меня посадили с краю стола, подальше от Чавеса. Жаловаться на еду не приходилось. От сочетания риса, красных бобов, козлятины и перца бросало в жар, как от запаха нашатыря. Блюдо было столь же вкусным, сколь и острым.

Сразу по прибытии в Клетку братьев Тёрлоу заковали в кандалы. Игнасио пояснил, что, по мнению генерала, они были известными преступниками: вымогали у земледельцев деньги за защиту, продавали земли, на которые не имели прав, отличались вспыльчивым нравом и, по слухам, совершили несколько убийств, не говоря уже о причастности к гибели «Торжества». Поэтому за их головы была назначена награда. Закоренелые преступники, изображавшие из себя дельцов, наконец-то найдены и арестованы. Еды им не давали, но, как я понял, насмешки ради посадили рядом с нами и заставили смотреть, как едим мы.

Я бы не произнес за ужином ни единого слова, будь на то моя воля, поскольку мои мысли полностью занимал Оливер: где его держат и в каких условиях он оказался. Я давно научился скрывать свои чувства, не выказывать злости, держать любые жалобы внутри. Иного мистер Харпер не потерпел бы. Но на этот раз сдержанность давалась с большим трудом, поскольку меня охватило волнение, грозившее вырваться в любой момент. Это было бы проще сделать, если бы мне позволили