Читать книгу - "Закат культа саморазвития: Как перестать улучшать себя и найти свой способ жить. От Сократа до наших дней - Алексей Соловьев"

возможную, а тем более — допустимую. Фактически человек рождался в мире, где ему предлагались готовые ответы на все вопросы. Самостоятельно их искать было не нужно — достаточно принять христианские заповеди или другие догматические положения, навязанные извне, и жить, руководствуясь ими.

После 1917 г. религиозная картина мира попала под запрет: верующие подвергались репрессиям со стороны советской власти и представители разных конфессий постепенно оказывались в маргинальном положении. Однако в свое время меня заинтересовала оригинальная интерпретация большевистской идеологии, которую мыслитель Николай Бердяев представил в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма». Осмысляя зарождение советской идеологии как метанарратива, сменившего концепцию «православия и самодержавия», Бердяев пишет, что в них есть много общего как в образе мыслей, так и в организации жизни советского (а в прошлом православного) человека:

Коммунизм <…> сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни. Коммунизм целостен, он охватывает всю жизнь, он не относится к какой-либо социальной области [90].

Меняя жизненный уклад, а главное — создавая дворцы пионеров и другие институции на месте разрушенных храмов, советская власть на протяжении многих десятилетий производила реорганизацию всей структуры жизни человека, предлагая совершенной иной опыт и другую систему ценностей. Бердяев показал, что, несмотря на материалистическую основу советской идеологии, она оказалась калькой с религиозной картины мира людей, опиравшихся в своей жизни на церковное учение. У еще вчера верующего во Христа русского человека не отняли веру и надежду — их оставили, но наполнили другим смыслом содержание повседневной жизни. Теперь все дружно строили «царство Божие на земле», но под руководством партии, а не Церкви, с партийными билетами и пионерскими галстуками, выступающими атрибутами новой веры. На смену воцерковленной жизни с христианскими заповедями и богослужением пришли пятилетки и строительство светлого коммунистического будущего.

В этой эсхатологической перспективе и коллективной идентичности, укрепляемой государством, советские люди прожили до лихих девяностых. Участие в демонстрациях, портреты вождей пролетариата, развешанные повсеместно, инициации с принятием в октябрята, пионеры или комсомольцы — все это органично укладывалось в коллективное бессознательное народа, столетиями жившего в парадигме религиозного почитания и упования на божественные силы. В жизни крепостного крестьянина и советского колхозника во многих аспектах было больше общего, чем в существовании современного прихожанина московского храма и средневекового христианина, который руководствовался религиозными заповедями и прислушивался к звону церковного колокола.

Крах глобальных идеологий радикально изменил структуру и фактуру повседневного опыта человека, придерживающегося религиозных взглядов или коллективных ценностей, которые принимаются как нечто данное свыше, необсуждаемое и единственно верное, — это характерная черта советского времени. Само представление о возможном будущем и повседневная жизнь стали совершенно иными. И это имеет прямое отношение к тем формам традиционной религиозности, которые по-прежнему существуют в наше время, но люди, их исповедующие, живут иначе. Православный богослов протопресвитер Александр Шмеман, обращаясь в своих проповедях к православным верующим ХХ в., оказавшимся в эмиграции в США, говорил о «литургии после литургии» [91]. Суть этого понятия заключается в том, что церковная жизнь рядового прихожанина православного храма не сводится к посещению богослужения раз в неделю и нескольким минутам молитвенного общения с Богом утром и вечером. Литургия как ядро церковной жизни должна продолжаться и после того, как человек покинул пространство храма, где проходило богослужение. И в этом была суть церковной жизни в эпоху метанарративов, которая предполагала тотальное приготовление человека к посмертной участи. Вся жизнь была увертюрой к посмертному существованию и определялась в этой эсхатологической перспективе намного глубже и шире, чем поставленная на паузу отложенная жизнь человека, инвестирующего свои ресурсы в проект будущего земного счастья с выплаченной ипотекой и домиком у моря для летнего отдыха. В этой глубинной установке центр бытия сосредоточивался на внутреннем проживании того, что ждет человека после смерти. Однако, как замечает Шмеман, сама смерть перестала иметь значение, она вытеснена на периферию и больше не является спутницей жизни в духовном смысле, как в предыдущие эпохи:

Наша культура — первая в долгой истории человечества игнорирует смерть, в которой, другими словами, смерть не служит точкой отсчета для жизни… Современный человек может верить в какое-нибудь посмертное существование, но он не проживает эту жизнь, постоянно имея это «существование» в виду [92].

Речь идет не об исчезновении интереса к смерти, понимаемой как биологическое прекращение существования человека на земле, а об отсутствии той глубокой экзистенциальной заинтересованности, которая присуща традиционным религиям, определяющим повседневную жизнь верующего через соотнесение с тем, что его ждет на том свете. Этим характеризовался весь строй воцерковленной жизни в христианстве или других традиционных религиях. Человек старался заботиться о спасении своей души, при любом поступке или выборе того или иного решения задаваясь вопросом о том, как они повлияют на его посмертную участь. Это создавало пространство для опыта «литургии после литургии», когда прихожанин, вышедший из храма, не испытывал чувство выполненного долга и не растворялся в мирской суете, компульсивном потреблении и трудоголизме, которые исключают возможность вести религиозную жизнь за пределами монашеской общины или церкви. Шмеман боролся с разделением жизни на «духовную» (в церкви) и «светскую» (все остальное). В его представлении вся жизнь христианина должна быть литургией, то есть «общим делом» (именно так переводится греческое слово λειτουργία, от которого происходит термин «литургия»). В связи с утратой этого литургического измерения в жизни современных верующих Шмеман говорил о «христианстве без Христа». В своих «Дневниках» он описывал опасную тенденцию подмены живой веры и личности Христа внешними атрибутами: идеологией, организацией, бытом или религиозностью на уровне автоматического выполнения обрядов и ритуалов без живой вовлеченности в повседневное проживание связи с Богом [93].

Александр Шмеман часто критиковал превращение православия в инструмент для поддержания идей национализма, политических взглядов или просто «хорошего самочувствия». Когда христианство используется для чего-то другого (спасения нации, воспитания молодежи, душевного комфорта), оно теряет свою религиозную глубину и многогранность. Христос в такой системе — лишь символ или оправдание идей и поступков, тогда как человек в своей якобы насыщенной религиозной жизни остается холодным к евангельской проповеди и к той жизни, к которой она его призывает.

Верующий человек, живущий в мегаполисе, пользующийся смартфоном, порой ведущий блоги в социальных сетях и занимающийся многими иными видами деятельности, характерными для современной жизни, уже не древний монах, ушедший в пустыню ради спасения души. Верующие разных стран и конфессий смотрят каналы с проповедями, заказывают туры по святым местам, стараются сократить время