Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

понять, о чем я думаю, хоть и не проронила ни слова, а мне захотелось сразу рассказать все: о том, что Тёрлоу поведал о ее отце, о том, что ее отец творил со мной и с Джун. Возможно, как ни мала была вероятность, это даже помогло бы ей. Казалось ошибкой оставлять ее в плену иллюзий. Но правда причинила бы ей неописуемую боль.

Нужно сказать, что, как бы это иногда не казалось со стороны, несмотря на безразличие и холодность по отношению к Флоренс, мистер Харпер любил свою дочь, и эта любовь была взаимной. Особенная. Так он называл Флоренс. Он представлял ее другим как «особенную дочь», сообщал, что она обязательно должна была закончить школу, потому что очень способная, очень восприимчивая и настолько неповторимая, что всего за несколько лет обучения смогла бы превзойти умом большинство взрослых мужчин. Джун говорила мне, что втайне он опасался, будто ум Флоренс помешает ей найти мужа. Мужчины будут чувствовать себя униженными. И все же ему это нравилось. Казалось, будто основой их близости были его любовь к словесным поединкам с ней и готовность вызывать на себя ее гнев, когда она была не в духе. Но в конце дня она всегда приходила к нему в кабинет и целовала его в лоб, и, даже не поднимая головы от работы, одной рукой он обнимал ее за талию с пожеланиями доброй ночи. К другим он не проявлял теплых чувств почти никогда.

Флоренс никогда не упускала этих объятий, каким бы ни было ее настроение. Она обожала отца. И я был уверен, что возможность воссоединиться с ним стала для нее движущей силой в мире, который оставил ей так мало того, ради чего стоило жить. Почем знать, вдруг его привязанность к Джун, даже одержимость ею, не мешала мистеру Харперу желать, чтобы его дочь приехала к нему в Мексику? Запоздалая мысль все же остается мыслью, а одно-единственное письмо не содержит всей правды о внутреннем мире человека.

Я мог бы рассказать ей все это и даже больше. Да, это казалось смехотворным, но меня поразило, что, копаясь в прошлом, перебирая все, что было в моей голове в то время, я мог получить единственную возможность построить то будущее, которого хотел сам, и то, которого заслуживала сама Флоренс. Будущее, полное счастья и чистоты. К этому я стремился с давних пор и по-прежнему стремился в тот самый миг, в омывшей меня воде. Но возможность высказаться мне так и не представилась. Флоренс заговорила прежде, чем я успел произнести хоть слово.

– Они здесь, – сказала она.

– Они?..

Мой голос дрогнул. Я молча обернулся и увидел легион теней, тянущихся над илом. С обрыва над нами посыпались пыль и грязь. Там стоял Уильям. По обе руки от него – братья Тёрлоу.

Но я понял, что упускаю нечто важное, потому что братья были не очень-то рады видеть нас. Я хорошо понимал, как работает власть, и знал, что, обнаружив меня и заполучив в свои руки, Тёрлоу с братом наверняка обрадовались бы, потому что именно так и бывает, когда люди одерживают победу. Но на лицах братьев была написана печаль. Я понял это по тому, как побелели костяшки сцепленных пальцев Эймоса, как поблескивают песчинки в глубоких морщинах на его лбу, как мрачен его взгляд. Он явно находился здесь против своей воли.

В тот же миг я услышал какую-то фразу на испанском. Позади троицы появились другие люди, которые не могли быть ничем иным, как военным отрядом. Всего их было человек десять. Шеренга верховых мексиканцев в наглаженных синих мундирах с винтовками в чехлах у седел. Все взгляды устремились на нас. Один из них присвистнул, потом что-то затараторил, а Уильям перевел. Не сказать, чтобы в этом была необходимость. Понять команду было нетрудно.

– Идем, – с отчаянием в голосе произнес Уильям. – Мы должны ехать с ними. Они просили пошевеливаться.

Джун

Часть третья, Мексика, 1865 год

Успокаивающий голос раздался над самым ухом, и каждое слово было наполнено любовью, а сверх того – детской шутливостью, легким подтруниванием: «Сестренка, похоже, ты заплыла слишком далеко! Где ты? Проснись!» У Джун перехватило дыхание, и она проснулась. Эти слова, которые брат шептал ей на ухо всякий раз, когда она просыпалась и не сразу могла сообразить, где находится… Всего лишь эхо, затерявшееся в разделяющих их времени и пространстве.

Бедра болели от ссадин, а пол в глинобитной хижине был такой сырой и уже такой горячий, что даже мысль о том, что нужно вставать, казалась невыносимой. Она потянулась за кувшином с водой и, не обнаружив его, наконец заставила себя подняться. Невозможно было описать, какая волшебная сила воли требовалась каждое утро, чтобы встретить пустыню лицом к лицу. Весь день почти ничего нельзя было делать, только смотреть на неспешное движение солнца и тени, укорачивавшиеся по мере того, как оно проходило над головой, чтобы потом совсем исчезнуть.

Она вышла на улицу и оказалась в мире глинобитных хижин и потрепанных палаток, шалашей с крышами, крытыми брезентом и глиной. Все эти сооружения сгрудились в тесном лабиринте выжженных солнцем кустарников.

Прошел год с тех пор, как они покинули Батон-Руж, и она уже не раз поняла, что недооценила решимость и трудолюбие этих людей, чей переезд сюда казался ей глупостью.

Она вспомнила те первые несколько ночей после приезда, энергию руководителей экспедиции, их полные надежд слова. Они говорили о том, что необъятная равнина принесет им невероятное богатство, но мало упоминали о разделе земли, в котором так стремился принять участие Уайатт – хоть он и пытался снова и снова направить разговор в нужное русло, напоминая о своей профессии и опыте. Вместо этого Джун слышала, как ей казалось, небылицы, слухи о руднике, полном серебра, который они все будут помогать разрабатывать. Уайатт, все же приободренный таким поворотом, сразу же попросил ее принести ему бумагу и карандаши, чтобы нанести на карту местность, начиная с того места, где они находились. На второй день они отдыхали. А на третий он отправился в путь и набросал на карте рудник и его окрестности. По его словам, это открытие должно было привлечь в Мексику еще больше хороших людей. И вскоре Уайатт сможет создать из ничего целый город для всех приезжающих. Земли, окружающие богатую серебряную жилу, он мог бы разделить и раздать сам.

Уайатт раздевался, чтобы отойти ко сну, все еще полный лихорадочной энергии и готовый встретить следующий день.

– Когда-нибудь я построю для нас дом, – говорил он. – Настоящее поместье. В этих местах есть глина и камень, построить будет просто. Другие будут завидовать этому дому, захотят построить себе такие же.

Вышло совершенно иначе, и, как бы то ни было, это Джун отыскала на склоне