Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

есть дело, – наконец пробормотала Флоренс. – Если только мы каким-то образом… пока мы не найдем это поселение. Вот. Мне есть дело до нас обоих. Кроме друг друга, у нас никого нет. Поэтому да, Коулмен. Мне не все равно. Теперь, пожалуйста, отвернись.

Ястреб вернулся и выпятил грудь. Взгляд его оставался злобным. Наверное, он задумался, почему мы не исчезли, пока он отсутствовал.

– Когда уже моя очередь? – спросил я, снова уставившись в землю перед собой.

Грязь, въевшаяся в мою одежду, копилась так долго, что каждая вещь липла ко мне, словно слившись с телом. Снимая штаны и рубашку, я чувствовал, что избавляюсь от тяжкого бремени.

– Я вышла, – сказала Флоренс. – Можешь мыться.

Я развернулся и вошел в ручеек. Солнце не могло согреть воду, и меня словно пронзили ледяные иглы. Я хватался за воздух, сжимая кулаки, и стучал зубами, а на берегу возле самой воды Флоренс еле сдерживала смех. Оливер сидел у нее на руках, пытаясь вырваться и подбежать ко мне, но было легче переносить эту муку в одиночестве, не отвлекаясь на него.

– А я предупреждала, что вода холодная, – усмехнулась Флоренс.

– Но не настолько же холодная! – выдавил я сквозь стиснутые зубы.

Я начал метаться из стороны в сторону, топать ногами, но вскоре немного охладился, и мне вдруг стало удивительно хорошо. Вода была почти приятна. Тело расслабилось. Потом, не раздумывая, почти невольно, я погрузился в ледяную воду ручья, ощутив потребность совершенно очиститься. Чувство, охватившее меня, оказалось совершенно не похоже на то, что я испытал, когда мистер Харпер едва не утопил меня в пруду в то злосчастное воскресенье несколько лет назад, и даже на обволакивающую уверенность в неминуемой смерти, охватившую меня, когда я прыгнул в океан с тонущего судна несколько дней назад. Скорее это было полное спокойствие: стук собственного сердца наполнял мои уши, смешиваясь с ощущением невесомости, словно я был младенцем в утробе матери или птенцом в яйце. Тишина поглотила все, как в промежутках между снами или в те короткие мгновения, когда громкий звук – детский плач или выстрел в сражении – умолкает и мир замирает на краткий миг, столь же оглушительный, как и предшествовавший звук.

И в этот краткий миг я перенесся в прошлое, а именно в Батон-Руж. Мистер Харпер по какой-то лишь ему известной причине отправил меня работать на конюшню. Это было зимним вечером, а зима всегда пробуждала в мистере Харпере особое остервенение, холодность его собственной души.

Я разгребал сено. Работа не требовала большого ума, поэтому мне еще более отчетливо запомнилось, как я пошатнулся, словно мне явился призрак, и, развернувшись, увидел, что в конюшню входят мистер Харпер и его друг, мистер Кинг. Мистер Кинг был таким же государственным служащим, как и мистер Харпер, и ему точно так же недоставало обаяния и ума. Возможно, из-за этих общих черт они и сдружились.

– Вот он… – произнес мистер Харпер заплетающимся языком.

Алкоголем от него не пахло. Мистер Харпер просто источал его, словно облачка пара, вырывавшиеся с каждым выдохом. Лицо мистера Кинга покрылось красными пятнами на морозном вечернем воздухе. Он разглядывал меня издали с непонятным интересом.

Я ничего не сказал, потому что в то время я вообще мало говорил, если меня об этом не просили. Обычно это помогало, но не в этот раз. Я вдруг почувствовал себя экспонатом, выставленным перед этими людьми.

Едва ли есть смысл облекать в слова все, что произошло дальше. Это ничем не отличалось от других издевательств, которым подвергал меня мистер Харпер, и чем скорее они будут забыты, тем лучше. Но если говорить именно о том случае, я не могу не упомянуть, что его слова, эти скользкие фразы, которые он едва мог выловить в море выпитого спиртного, обладали редкой способностью безо всякого физического вреда обнажать мою душу, отделять ее от моего тела. Полагаю, в этом и была его цель. Иначе зачем ему было говорить с рабом о сестре этого раба таким бесстыдным образом? Делиться подробностями ее анатомии, рассказывать рабу о том, какая страстная его сестра в спальне, что они считают, что и сам раб должен быть таким же пылким, а если нет, то с ним наверняка что-то не так. Это напоминало бесчеловечное извращение. Может ли раб снять штаны? Потому что мистер Кинг поставил бутылку бренди, что у него в штанах вообще ничего нет. Иначе как объяснить существование такого странного ниггера, такого застенчивого чудака, если его сестра – такая шлюха? Ниггера, который вообще не разговаривает с женщинами и так мало делает для того, чтобы наполнить кошелек хозяина? Может быть, этот раб и сам – женщина.

«Что ж, посмотрим. Раздевайся, Коулмен. Выиграй мне бренди».

Я чувствовал, как воспоминание рвется из меня, и задумался, страдают ли и другие от того же недуга, когда заталкивают свое прошлое в такую глубину и утрамбовывают его в себе так плотно, что оно вырывается из их груди, из самой души с силой пушечного ядра, вылетающего из ствола. Как же невыносима была эта боль. Мне казалось, что кровь, источник моей жизни, выходит из меня через эту рану унция за унцией, капля за каплей, пока не иссякнет. Вот как я себя чувствовал в тот момент. Совершенно опустошенным. Река заполнила меня целиком.

Я встал из воды. Флоренс к тому времени уже отпустила Оливера, и он понесся ко мне, с лаем ворвался в ручей, постепенно исчезая под водой, чтобы заставить меня снова поиграть с ним. Я не удержался от смеха. И в тот же миг, разбуженное весельем пса и ощущением безопасности, которое придавало мне его присутствие, в голову пришло другое воспоминание, совершенно не связанное с первым. Намного более приятное, должен заметить. Воспоминание о моей сестре, когда мне было не больше восьми лет. Мы вдвоем сидели в подвале. Перед рассветом, когда думать о приближающемся утре становилось невыносимо, я прятался в кровати сестры, засовывал голову ей под руку, прижимался к ней, согреваясь, вдыхая запах ее пота и забываясь в ее объятиях. Не могу передать словами, насколько сильно было в эти моменты ощущение безопасности. Некоторое время, пока я не отстранялся и мы просто лежали рядом, мне казалось, что со мной не может случиться ничего плохого. В мире, который так часто казался мне оскверненным, опороченным другими, в эти моменты я восстанавливался, вновь обретая чувство защищенности и невинности. Какое же это было удовольствие для мальчишки! Как грустно, что, став взрослым мужчиной, я по-прежнему тосковал по этому чувству.

Я заметил, что Флоренс глядит на меня с безмятежностью детской куклы, и тут же осколки воспоминаний улетучились из настоящего. Наверняка она пыталась