Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

тревога, которую лишь подчеркивали проблески света, пробивавшиеся внутрь фургона. Когда наши взгляды встретились, ее брови нахмурились, губы напряглись. Только вновь посмотрев на дорогу, я увидел, почему так изменился ее взгляд. Перед нами стоял смотритель, которого мы видели днем. Его фонарь мерцал красным огоньком, отбрасывая густые тени у его ног. Должно быть, мы показались ему подозрительными, и он пристально разглядывал нас. Я почувствовал, как все внутри сжимается от мысли, что он может заметить неладное или, что еще хуже, донести на нас вышестоящим властям. И кто мог знать, что из всего этого выйдет?

– Мы просто проезжаем, – сказал я трясущимся голосом. – Не обращайте на нас внимания.

Он поднял фонарь к голове и вытянул шею, заметил Флоренс и снова посмотрел на меня.

– Пожалуйста, – попросил я.

Еще мгновение, краткий вдох, он разглядывал фургон. Потом он произнес одно-единственное имя:

– Тёрлоу…

Он повернулся, огляделся вдоль улицы, по сторонам, и снова уставился на нас. В его спокойствии, в расслабленности плеч сквозило какое-то смирение, возможно даже, своего рода понимание. Потом он сплюнул и этим плевком выразил все, что мог бы сказать. И произнес второе имя:

– Сеньор Фри.

Я наклонился вперед и взволнованно кивнул в ответ на упоминание Уильяма Фри. Насмешки Эймоса Тёрлоу обернулись нам на пользу. Смотритель махнул рукой, указывая нам направление. Фонарь снова опустился.

– Значит, нам туда, – произнес я. – А как далеко, не подскажете?

Не знаю, понял ли он меня. Но его рука, уже указывавшая вверх, поднялась еще выше, словно искать Уильяма нужно было среди звезд, а потом он поплелся с черепашьей скоростью, с трудом переставляя ноги, и скрылся в ночной тьме.

Я повторил про себя имя, словно заклинание, как это сделал смотритель, рассчитывая, что оно принесет нам избавление. Уильям. Я сомневался, поворачивая фургон в ту сторону. Сомневался на каждом шагу, бодрствуя в ночи на пути к человеку, которого никогда не встречал, на лошадях, которыми никогда не правил, и все это – в поисках безопасности, в поисках проводника.

VI

Я ехал по наитию, время от времени сверяясь с картой Тёрлоу, и остановил фургон только при виде травника, собиравшего листья с куста.

Это был крепкого вида господин с сумкой на груди, который, услышав имя Уильяма Фри, указал пальцем, как мне показалось, примерно в ту же сторону, куда указывал смотритель, и я направил лошадей дальше точно так же, как всю ночь до этого.

Вдалеке блестело восходящее солнце. Короткий писк и последовавший за ним стон дали мне понять, что Флоренс проснулась, за ней тут же зевнул и тихонечко тявкнул Оливер, и вскоре они оба сидели рядом со мной на краю фургона, глядя в пустоту, которую я созерцал уже много часов. Как много я был готов отдать хотя бы за минутку отдыха! Но я даже не заикнулся об этом.

– Ты понятия не имеешь, где мы, – сказала Флоренс, сидевшая бок о бок со мной.

– У меня есть общее направление, и я его придерживаюсь.

Подробнее она расспрашивать не стала, а перебралась в заднюю часть фургона, чтобы укрыться в тени. Я увидел, как Оливер подошел к ней, принюхался, потом вернулся ко мне. Эту процедуру он повторил несколько раз.

– Хватит, – сказала она псу.

Но тот не унимался.

– Я сказала, хватит! – повторила она.

– Может быть, дело в запахе? – спросил я. – Полагаю, было бы разумнее переодеться уже после того, как мы облили того парня мочой.

– А ты что, пахнешь лучше, Коулмен? – спросила она. – Ты это хочешь сказать?

Краем глаза я увидел, как она поднесла подол платья к носу, поморщилась, и наконец, впервые с той ночи, когда погибла ее мать, на ее губах появилось подобие улыбки.

– Только погляди на нас, – фыркнула она и рассмеялась на весь фургон. – Воняем мочой. Заблудились где-то в Мексике. Вот учудили, а?

Я часто предполагал, что эмоции составляют не столько диапазон, сколько непрерывный спектр, образующий почти что замкнутый круг, и поэтому скорбь может быть отдаленно связана с весельем, и это было единственное объяснение, почему в этот момент я рассмеялся вместе с Флоренс в горячке от осознания странности нашего положения.

– Мы погибнем здесь, Коулмен? – спросила она.

– Разумеется, нет. Во всяком случае, не сразу. Полагаю, мы на правильном пути, чтобы продержаться еще хотя бы несколько дней.

– У нас нет ни еды, ни воды.

– Люди поколениями выживали в этой пустыне. Уверен, мы тоже найдем способ выжить.

– Но мы – не такие люди. Давай будем честны сами с собой. Да и лошади сами долго не протянут.

– Возможно, – отозвался я, не найдя доводов против. – Но кто знает?

– Я на все готова ради куска хлеба с маслом! Хотя бы один ломтик с крошечной капелькой меда. Как восхитительно звучит!

– Этого я обещать не могу. Но могу заверить, что мы уедем намного дальше этих мест, не расставшись с жизнью.

Даже в этот утренний час я начал понимать, что солнце обладает особым талантом легко проникать сквозь тонкий полог фургона. Оно обжигало меня, а от начинавшегося обезвоживания становилось только хуже. Флоренс была права. Так мы долго не протянем.

– А ты помнишь, как мама захотела перекрасить стены в доме в Батон-Руже в золотистый цвет? – спросила Флоренс, снова засмеявшись. – Отец разрешил ей это сделать с условием, что он вообще не будет иметь к этому никакого отношения. Она целыми днями встречалась с малярами, выбирала оттенки, рассказывала нам о каждом шаге. Потом наступил день, когда в дом заявилась толпа хмурых людей с кистями и банками, от которых пахло какой-то отравой… Мама дрожала, как ребенок. Ей оказалась невыносима идея таких резких изменений в доме, хоть ей и хотелось чего-нибудь нового. Хоть чего-то нового. А потом нам пришлось бежать из Батон-Ружа, и мне кажется, что ей пошло это скорее на пользу. Избавление от однообразия. Я почувствовала то же самое, когда пришло письмо от отца, когда мы садились на корабль. Что угодно, лишь бы вырваться из скучной жизни.

Флоренс больше не смеялась. Она открыла кофр матери и достала туфли миссис Харпер – те самые, что я забирал у сапожника несколько дней назад.

– Она так и выглядела перед смертью. Так же, как перед малярами. Так же, как в экипаже, когда мы уезжали из города. Доводящий до судорог, до дрожи страх перед неизвестностью. Мне ее жаль. Господи, как же мне ее жаль.

Я оглянулся и увидел, что Флоренс смотрит на эти туфли и выражение сосредоточенной решительности постепенно исчезает с ее лица. Потом она с глухим стуком бросила туфли обратно в кофр.

– Она бы гордилась вами, – сказал я, но Флоренс не дала мне продолжить.

– В таких словах нет нужды. Но спасибо. Возможно, ты прав. Я хотела бы на это надеяться.

Я снова повернулся к дороге и наконец, только в этот момент, заметил вдалеке какой-то блеск. Не могу выразить словами, какое впечатление произвел на меня