Читать книгу - "Закат культа саморазвития: Как перестать улучшать себя и найти свой способ жить. От Сократа до наших дней - Алексей Соловьев"

Зигмунда Фрейда были источником вдохновения в его поздней исследовательской деятельности. Именно на них он отрабатывал свою психотерапевтическую технику, осмысляя и ревность к младшему брату Юлиусу, и вину за его смерть, и все интерпретации семейного треугольника, которые позднее получат название знакового для всей теории психоанализа «эдипова комплекса».

Взросление и юность Зигмунда прошли в Вене — столице Австро-Венгрии. Семья жила небогато, но и не нищенствовала, несмотря на попытки Фрейда приукрасить в биографии трагичность материального положения родителей. Уже в юности сочетание выдающихся способностей и честолюбия, с одной стороны, и внутренней неуверенности, эмоциональной сдержанности и неспособности получать удовлетворение от жизни, с другой, сформировало у Фрейда настойчивое стремление добиться признания и оставить заметный след в науке. В подростковом возрасте Зигмунд перечитал все книги из шкафа отца, интересовался политическими событиями и ходом истории, свидетелем которой он был. Так, во время военного конфликта Франции и Германии в августе 1870 г. у юного Фрейда была карта, где он отмечал флажками перемещение войск обеих стран-участниц противостояния и с удовольствием комментировал все это перед восхищенными слушательницами-сестрами [55].

Интеллектуальная одаренность, любознательность, жажда знаний и амбициозное стремление обрести научную славу постепенно привели Фрейда к медицине. Однако его интерес был направлен не только на телесную сторону болезни. Фрейда все больше занимало воздействие на психику переживаний, воспоминаний, страхов и скрытых желаний, даже если человек сам не осознает их связь со своим страданием.

В ранний период практики важную роль в формировании научных и профессиональных интересов Фрейда сыграл модный в то время врач Йозеф Брейер. Именно от него Фрейд впервые услышал о сексуальной этиологии многих неврозов. В качестве ассистента Фрейд сопровождал при осмотре пациентов Брейера, который не только комментировал происходящее с классической для того времени медицинской точки зрения, но и высказывал неординарные гипотезы при интерпретации симптомов нервных болезней [56]. В 1895 г. Фрейд и Брейер написали совместную работу «Исследования истерии» (Studien über Hysterie) [57]. Именно в этом труде впервые были высказаны некоторые ключевые идеи, ставшие фундаментом психоаналитического подхода к лечению психических заболеваний. В частности, идеи о том, что физические симптомы нервных болезней могут являться «застывшими воспоминаниями» о пережитой травме детства и символом события, которое было вытеснено вследствие его чрезвычайности и невозможности прожить эмоционально. Метод «лечения разговором» со специфической манерой интерпретации происходящего с человеком, когда он в сознательном состоянии или под гипнозом совершает те или иные действия и произносит определенные реплики, стал отправной точкой последующего становления фрейдовского учения.

На протяжении большей части истории европейской философии человека понимали как существо разумное. От Сократа до Декарта и Гегеля мыслители, за исключением уже упомянутых иррационалистов, воспринимали это как почти очевидную истину. Фрейд же выступил с радикальным заявлением: «Сознание — это симптом бессознательного» [58]. Именно в бессознательном, по мнению Фрейда, располагается центр психической жизни человека.

Когда Сократ разговаривает с Алкивиадом о самозаботе или Декарт рассуждает о построении научного метода исходя из представления о незыблемости сознания, то каждый из них принимает разумность как фундаментальную характеристику человеческого существования. Человек разумен, и то, что он говорит, рассуждая о чем-либо, априори наделено смыслом и рациональным значением. Однако Фрейд подвергает этот тезис сомнению и формирует «герменевтику подозрения» (термин Поля Рикёра), установку на критический поиск: его интересует не то, что человек говорит, а то, о чем он умалчивает незаметно для себя.

Наверняка вы слышали выражение «оговорка по Фрейду», часто используемое в шуточной манере. Фрейд считал, что в человеческой психике нет ничего случайного. Любая запинка, оговорка — это не просто дефект дикции или усталость, а «компромиссное образование»: столкновение того, что мы хотим сказать (сознательное), с истинными чувствами (бессознательное). Формируя свой подход к толкованию сновидений, Фрейд был убежден, что они выражают именно то, что бессознательное хочет сообщить о себе, когда защитные механизмы в виде морали, социальных предписаний и самоцензуры отключаются на время физического сна.

Человеческое «я» больше не является хозяином психики, но выступает перекрестком множества влечений, моральных интервенций, противоречий и внутренних конфликтов. События раннего детства оказываются источником сложной экзистенциальной драматургии жизни, в коллизиях которой, не уступающих по накалу страстей легендам Древней Греции, даже самый обычный человек может стать героем эпоса. Становление личности — это не столько путь к истине, как считал Аристотель, сколько радикальное сопротивление приобретению знаний о себе. Даже испытывая душевные страдания и пытаясь избавиться от них при помощи психоанализа, человек часто сопротивляется обнаружению скрытой «правды о себе». Современный психоаналитик Рената Салецл назвала данное явление «страстью по неведению» [59].

Но, несмотря на это, психоанализ открывает человека заново и предоставляет возможность альтернативного понимания форм и практик заботы о себе. Человек не просто ошибается или говорит странности, страдает ментальными расстройствами и выдает психоаналитику поток свободных ассоциаций, лежа на кушетке, а раскрывает свой внутренний мир. Тема повседневной жизни у Фрейда в переписках с разными лицами и дневниковых заметках чередовалась с серьезным исследованием человеческой культуры, религии, морали и иных аспектов жизни общества. Подобно Ницше, он видел в культурном наследии человечества не столько достижение, сколько источник репрессий, направленных на внутреннюю жизнь человека, его глубинные желания и потребности.

И если смотреть на эту специфическую психоаналитическую философию как на особую форму заботы о себе, сочетающую теорию и практику психоанализа, то именно последний ответственен за тот антропологический сдвиг в культуре ХХ в., который к нашему времени представил человека как субъекта, озабоченного своим внутренним миром, использующего психологический словарь в повседневной системе интерпретаций своих действий и поведения других людей. В каком-то смысле это культурное смещение в сторону индивидуализации человека и его зацикленности на внутренней жизни, своих желаниях и различных стратегиях самопомощи уходит корнями именно в намеченную Фрейдом траекторию исследования глубин личного бессознательного как самого важного и интересного.

Культура находит отражение во внутренней жизни, превращаясь в инстанцию сверх-я, которая не позволяет развернуться тайному содержанию бессознательного. Однако это содержание порой все-таки находит выход — как в индивидуальных насильственных действиях или причудливых проявлениях любовного влечения, так и в коллективных формах военной агрессии или иррационального всплеска аффектов иного рода. Культура ограничивает человека, формируя «принцип реальности», и постепенно нормализует его поведение. Будь его воля, он жил бы, руководствуясь «принципом удовольствия», то есть безудержно удовлетворял бы свои желания любыми средствами.

Однако именно в этих коллизиях и противоречиях между удовольствием и культурным запретом, желанием и давлением сверх-я разворачивается внутренняя жизнь человека. И если этот человек принимает ценностно-смысловую систему координат психоанализа и выбирает многолетний путь анализанта в регулярных беседах с психотерапевтом,