Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

месте», – говорила их мать. А иногда: «Ты обещана другому». И это обещание она сдержала, хоть Джун и молилась каждый вечер, каждое утро, даже уже став взрослой, об иной участи – тихой и спокойной, об уверенности, что все будет хорошо. Она отдала бы все, лишь бы вернуть прошлое в виде иллюзии, с возможностью что-то исправить, подлатать, как прохудившуюся одежду, и привести в порядок!

Даже сейчас она помнила, как мать нянчилась с Коулменом, сидя на крылечке хижины, служившей им домом. Ее волосы были расчесаны на пробор посередине, и две кудряшки, словно согнутые пальцы, тянулись со лба к ее младшему брату. Она сосредоточенно склонялась над новорожденным сыном, и Джун казалось, что это знак любви, но потом женщина вскидывала лицо к небу, расстроенная тем, что мальчик отказывался сосать грудь, и жаловалась тому, кто мог слышать, что малыш нарушит все ее планы на день, если продолжит упрямиться.

«Коулмен будет упрямиться до конца своих дней», – подумала Джун и улыбнулась собственному отражению в водах озера. Но Черити никогда этого не узнает, и все воспоминания Джун о ней, кроме этого единственного окошка в прошлое, были разорваны в клочья, сметены упрямым отказом ее собственной памяти вспоминать утраченное в прошлом. Да, она помнила, как цеплялась за платье этой женщины. Помнила ее взгляд, когда она вернулась из хозяйского дома и указала на дочь, игравшую с мальчиками. Помнила, как ей было сказано зайти домой, где они сидели тихо вдвоем, как мать закрывала глаза, пока Джун засыпала ее вопросами, пожеланиями, требованиями. Джун часто думала о том, что происходило в том большом доме, где ее мать проводила целые дни. Но теперь она знала. Потому что всего через несколько лет ей довелось пережить это самой…

Воспоминания, вопросы, бесконечная мысленная болтовня, которая поддерживала ее связь с прошлым. Джун было страшно даже подумать о том, что она могла теперь потерять, – воспоминания о брате, те маленькие частички прошлого, которые питали ее душу и, казалось, с каждым днем все отдалялись.

От раздумий Джун оторвал свист, и, обернувшись, она увидела Селию и странный свет в ее глазах. Наполняя бочку, она насвистывала мелодию, как показалось Джун, потерявшись в мире, далеком от того, в котором жила. Бочка уже давно наполнилась. Джун схватилась за край бочки, приподняла его в воде. По мере приближения к берегу бочонок поднимался над поверхностью, становясь все тяжелее, и, наконец, она взяла его обеими руками и понесла дальше.

Бейнард стоял перед фургоном, положив руки на бедра, и капли воды стекали с его штанин, образуя лужицу у ног. Несколько бочек уже были наполнены и привязаны к борту фургона.

– Они все воспримут это как должное, – произнес он скорее в ее сторону, чем обращаясь к ней. – Народ всегда рассчитывает на воду, потому что она необходима. Но мы-то знаем, что к чему. Сколько труда это стоило.

Джун просто ответила ему, что это была невеликая работа ради такого результата.

– Это ты сейчас так говоришь, – пробормотал Бейнард. – Но этого едва хватит для одних только быков. Мы вернемся через час. Думаю, сегодня сделаем еще два захода. Посмотрим, как ты запоешь ближе к закату.

* * *

В последний приезд на озеро, через два дня, Ньютон утратил всякий интерес к беззаботной болтовне. Он погрузился в собственную усталость, и Джун стало так неловко от его молчания, что она едва не завела разговор о здоровье быков, о недоделанном водяном насосе Бейнарда – о чем угодно, лишь бы заполнить пустоту вокруг них. Селию в тот день позвали хоронить женщину, умершую от лихорадки, сбить которую смогла лишь смерть.

– Может, стоило взять кого-нибудь третьим? – спросила Джун, ладонью прикрывая глаза от солнца, когда они грузили бочки в фургон.

Но Бейнарда, похоже, этот вопрос не волновал. Видимо, он посчитал, что они уже наловчились делать эту работу и другому человеку понадобится время, чтобы приноровиться, как будто для этого требовалось что-то кроме готовности замочить ноги и поднимать деревянные бочки. Джун, как всегда, отказалась от собственного мнения и предпочла больше не разговаривать.

После того, как они в последний раз наполнили бочки и пустились в обратный путь, в фургоне что-то хрустнуло, и он едва не завалился набок. Бейнард тут же разразился отборнейшей бранью, лошади встали, вечерний сумрак сгустился, а пустыня стала намного обширнее, чем Джун казалось до этого момента.

Спрыгнув со своего места, он стал осматривать фургон, но Джун уже не хуже него понимала, что, скорее всего, произошло.

– Переднее колесо, – сказал Бейнард. – Даже не вижу, на что мы наехали. Возможно, просто на проклятый камешек.

Фургон вдруг стал похож на гроб. Тяжелые тени обступали Джун со всех сторон, словно невидимая злая сила, желающая только, чтобы ее выгнали из фургона, чтобы она побежала к горизонту, где необъятная пасть пустыни проглотит ее целиком.

В голове возникло непрошеное воспоминание. Их с Коулменом вот-вот должны были отдать. Мать вела себя рассеяннее обычного, и они ждали ее прихода вечером, лежа вдвоем в единственной кровати и глядя в окно, а когда Черити наконец возвращалась домой, она приказывала им лечь на пол без постели, без покрывала – согреться они могли, только прижавшись друг к другу. Было что-то неизъяснимо неправильное в поведении этой женщины, в ее отстраненности, холодности, нежелании обращать внимание на Джун и Коулмена. Джун рассудила, что так проявлялась боль от ожидания скорой разлуки.

А в тихие дни воскресного отдыха, когда Черити оставалась дома, при любом стуке в дверь, любом непонятном движении за порогом она велела им прятаться под кроватью, ограждая от всякого нежелательного контакта с миром, с другими рабами и их просьбами о помощи в делах, к которым она не хотела иметь отношения, а иногда и с требованиями из большого дома, – в таких случаях она выходила за порог и закрывала за собой дверь. Мать никогда не объясняла, зачем им прятаться, кроме того, что снаружи таится угроза, готовая настичь их, с которой они не должны сталкиваться. Поэтому Джун и Коулмен прятались под кровать, держась за руки, а невыразимая угроза – что бы ни поджидало за дверью – таилась в пропасти между ними и матерью. Джун была уверена, что этот надвигающийся призрак – сила, которая навсегда их разлучит. Казалось, эта игра в прятки может сбить с толку чудовище, настоящее или вымышленное, которое однажды схватит их за шиворот, запихнет в фургон и отправит в новые дома.

В такие моменты Джун чувствовала, как это тесное сырое пространство душит ее. От холодного пола по коже бегали мурашки, а щепки из необструганной рамы кровати путались в волосах. Рядом еле дышал Коулмен от охватившего его