Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

– Флоренс, скажите, вам удалось вынести хоть что-то из багажа вашей матушки? – прошептал я.

– Ничего. В каюте был полный хаос из-за качки. Я не могла понять, что где, и сказала об этом матушке. Просила ее бросить все, потому что в таком беспорядке невозможно ничего найти. Но она не захотела меня слушать.

Я замолчал, и шлюпка снова погрузилась в полную тишину, отойдя от «Торжества» так далеко, что мы больше не слышали воплей с гибнущего судна, а опрокинувшийся исполин превратился в далекую точку, красный всполох далеко у нас за спиной. И единственным звуком, долетавшим теперь до нас, был плеск весел.

Тем временем Тёрлоу, сидя на борту шлюпки, смотрел на меня точно таким же взглядом, что и мальчишка. Было в его лице нечто, навевавшее воспоминания, нечто знакомое, что я каким-то образом успел позабыть. Пришлось напрячься, и воспоминание пришло: такое же выражение я видел на лице мистера Харпера после того, как он заканчивал избиение, или после пьяной ссоры, когда рассеялась злость и выветрился алкоголь, когда туман отступал от берегов его рассудка и возвращалось обычное восприятие мира. Тогда он сидел с бесстрастным видом и смотрел не на тебя, а сквозь тебя, и лицо его было безмятежным, словно у ребенка, только что отошедшего от истерики. Передо мной был человек, стоявший перед лицом правды, которой он вовсе не желал.

В этот момент взгляд Флоренс упал на кофр.

– Как… – начала она, и все же при виде этого предмета даже у Флоренс не нашлось слов.

Джун

Часть вторая, Мексика, 1864 год

Альфред Хайсмит привел их к аванпосту цивилизации, расположившемуся у подножья огромного горного хребта Сьерра-Мадре, который, по словам Уайатта, проходил через всю Мексику, разрезая ее пополам. Насколько знала Джун, эти могучие горы тянулись и дальше, достигая другого конца света. Предстоял бесконечный труд, чтобы обеспечить себе выживание: поставить палатки, приготовить еду на первые несколько вечеров, расставить посты вокруг лагеря, но в первую очередь нужно было похоронить погибших.

Всем, кто был способен держать инструмент в руках, раздали лопаты, и они принялись рыть могилы. Среди погибших были ботаник, проповедник и другие, убитые во время нападения солдат или умершие от ран за два дня, что прошли после этого.

Джун не дали ни права голоса в этом вопросе, ни даже лопаты, чтобы помочь остальным. Вместо этого Уайатт передал ей распоряжение от самого Хайсмита. Вместе с одним из мужчин, Ньютоном, и Селией она должна была натаскать воды с озера.

– Это недалеко, – добавил Уайатт необычно сдержанным, учитывая обстоятельства, голосом, и шум лопат за его спиной казался прерывистым дыханием самой земли. – Не мешкайте! И в точности следуйте его указаниям.

Фургон у Ньютона Бейнарда был большой, но его полог разорвало в клочья пыльной бурей. Сам мужчина, ниже ростом даже самой Джун, отличался склонностью к вспышкам гнева после долгого молчания. Джун поражалась содержанию этих взрывов злословия: едкие выпады в сторону собственного отца, который грубо расхохотался при одном упоминании о путешествии, в сторону жены, которая проявила чернейшую неблагодарность по отношению к нему, и сына, который подавал голос, когда его не спрашивали и в самый неподходящий момент. Ему всегда находилось что сказать по поводу стоимости снаряжения, за которое его отец не сумел сторговаться до разумной цены. Но потом Бейнард умолкал до тех пор, пока мысли снова не дойдут до кипения, и после долгих пауз Джун кивала Селии – это напоминало игру, где нужно было угадать, когда мужчина снова взорвется очередной репликой, призванной успокоить его уязвленную душу.

Но, при всех своих странных привычках, Бейнард обладал одним важным качеством – он уже бывал здесь, проделывал этот путь и знал дорогу к озеру. И иногда, когда Джун кивала Селии за его спиной, предчувствуя очередную тираду, адресованную бог знает кому, он вместо этого вежливо кивал и бормотал пару слов, говоря, что уже близко, о чем свидетельствовали сначала внезапно возникшие густые заросли кустарника, более темный цвет глинистой пустынной почвы и, наконец, вид самого озера, поверхность которого ярко блестела перед ними, тревожимая лишь время от времени порывами ветра, судя по всему, спускавшегося со склона горы.

– Бочки, – произнес он, не замечая прекрасного вида и не желая терять времени. – Нужно их наполнить. Люди хотят пить. Не говоря о быках.

Они принялись за дело с неожиданным пылом. Если уж на то пошло, было в их работе что-то умиротворяющее: вода доходила Джун до колен, когда она входила в озеро, и сначала казалась холодной, но потом становилась теплее; бочка медленно наполнялась и тяжелела, потом ее плотно закрывали крышкой и закатывали в фургон. Каждый делал свою часть работы без возражений, и молчание лишь время от времени нарушали глухие жалобы Бейнарда на собственную жизнь, которые, едва прозвучав, сразу же снова его успокаивали.

Джун орудовала бочками без спешки, медленно наклоняя каждую из них к воде, словно слишком резкое движение могло привести к катастрофе – отправить емкость в плавание. Она постепенно заходила все глубже: сначала – по щиколотки, потом – по бедра, пока бочка не наполнялась, и тогда разворачивалась и вытаскивала ее на берег за те же лямки, которыми бочку потом крепили к фургону.

Было нечто величественное в том, как бочка втягивала в себя воду, которая все не убывала, и это помогало Джун обрести гармонию с собой, как бы безумно это ни звучало. Именно этого ощущения ей отчаянно недоставало – спасительного чувства, что даже после того, как ее душа отдала так много, ее можно восполнить лишь крепкой рукой, обладающей большей силой. Точнее, любой силой, потому что ее собственные силы были невелики, но все же ей удалость зайти так далеко и выжить, добраться до этого озера и выполнять эту работу собственными руками, чтобы помочь другим, страдающим от жажды, болезней, нищеты. Многие из них этого не заслуживали, но она все равно была готова о них позаботиться.

Ей так хотелось снова стать самой собой, вернуть позабытые обрывки воспоминаний и чувств и снова вложить их в себя, будь у нее такая возможность. Ей казалось счастьем, что она еще может вспомнить что-то.

У Коулмена, как она узнала в свое время, не сохранилось почти никаких осмысленных воспоминаний об их матери, словно прошлое было для него недосягаемо или он не желал туда возвращаться слишком часто и предпочел забыть, потому что боль от этих воспоминаний была слишком велика. Но Джун помнила ее хорошо, хоть та женщина, Черити, и обращалась с ней скорее не как с дочерью, а как с собственной прислугой – вероятно, с самого начала понимая, что им не суждено остаться вместе надолго.

«Обещана в другом