Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Держишься? – спросил тот, не оборачиваясь.

– Да, поехали.

Мотороллер тронулся, ускоряя ход, вильнул влево, вправо, юркнул между машинами и помчался вместе с ними, фыркая и подпрыгивая. «До чего же нелепый вид транспорта», – подумала Беатрис, правой рукой нашаривая какую-нибудь дополнительную точку опоры позади себя.

– Где мы будем завтракать сегодня? – Ян спросил это громко, может быть, просто чтобы перекричать шум ветра и уличного движения, а может быть, и оттого, что его уже раздражало ее маниакальное нежелание появляться дважды в одном и том же месте. Беатрис, во всяком случае, восприняла его тон именно как раздраженный.

«Скоро начнутся сцены», – подумала она, а вслух сказала:

– Где хочешь. – Она выглянула из-за его плеча и прищурилась. – Что это там впереди, кажется «Мартона»? Вот и прекрасно.

Ян снова вырулил к тротуару и затормозил. Беатрис соскочила с седла и торопливо, не глядя по сторонам, вошла в дверь молочной. Внутри было чисто и прохладно – кафель и белый мрамор – и вкусно пахло свежим сливочным маслом; все это почему-то напомнило ей детство. Но тут же, следом, в эту белизну и прохладу вошел Ян Гейм.

– Возьми мне молока и рогаликов, что ли, – сказала она, снимая перчатки. – Можно с джемом. Я займу тот столик, в углу.

Позавтракали они молча. Впрочем, теперь это было уже не то молчание, которое так хорошо получалось у них месяц назад там, в Буэнос-Айресе.

– Ты не хочешь съездить на Пунта-Моготес? – спросил наконец Ян. – Говорят, там пляж совсем пустой.

– Можно, – не сразу отозвалась Беатрис. – Только не сейчас, я должна побывать у себя в отеле. Воображаю, что думает обо мне хозяйка…

Ян посмотрел на нее удивленно:

– Тебя всерьез беспокоит, что думает о тебе какая-то трактирщица? Будь выше этого, Беатриче.

– О, я уже выше, – усмехнулась Беатрис, бросив на него почти ненавидящий взгляд. – Ты меня научил, мой патриций. Это правда, что римские дамы купались в присутствии рабов?

– Кажется, – лениво подтвердил Ян. – Я об этом где-то читал. У Светония, что ли.

– Вот видишь. Единственное, что мне теперь остается, – это пройтись нагишом по Рамбле, с великолепным патрицианским презрением к тому, что обо мне подумают. Кстати, я ведь до сих пор толком не знаю, что думаешь обо мне ты, mi fiel amador[94]. Если не как о человеке – на это я не претендую, – то хотя бы как о любовнице. А? – Она весело смотрела на Яна, ожидая ответа.

Тот промолчал.

– Говорите же, Дон Хуан Тенорио[95], – продолжала Беатрис. – У вас ведь есть опыт, судя по всему… И есть с кем сравнивать. Так что же?

Ян, сидевший с опущенной головой, поднял на нее глаза, и Беатрис не поняла, чего в них больше – тоски или обыкновенной скуки.

– Хочешь ссориться, Беатриче?

– О нет, что ты! – Она рассмеялась, немного истерически. – Ссориться нам уже поздно, Хуансито. Я просто хочу знать себе цену, поэтому и спрашиваю!

– Не понимаю одного, Беатриче, – сказал Ян. – Я ведь ни к чему тебя не принуждал, ты знаешь. И если ты воспринимаешь все это так… так трагически, то как же ты тогда могла вообще…

Он не договорил и снова опустил голову. Беатрис смотрела на него и чувствовала, как улетучивается ее истеричная бравада, уступая место отвращению, и как откуда-то со дна души поднимается темный нерассуждающий ужас перед ее новым «я» – тот самый ужас, что погнал ее к Яну поздним вечером того дня, когда все это случилось, когда она была одинока и опозорена и когда у нее не было в мире ни одного близкого человека, кроме него, «близкого» уже хотя бы физически…

– Как я могла стать твоей любовницей? – переспросила она уже совсем другим тоном, просто устало. – Ты это хотел спросить? Не знаю, Хуан. Или, пожалуй, знаю… но предпочитаю не говорить, – в этом ответе нет ничего приятного ни для тебя, ни для меня самой. Будем считать, что просто так уж случилось… Как случалось миллионы раз у других…

Они вышли на улицу. Ян взял прислоненный к дереву мотороллер, свел его на мостовую и, запустив мотор, сел в седло, упираясь ногою в тротуар. Машинально покручивая рукоятку газа, он смотрел прямо перед собой пустым, неподвижным взглядом, словно не в силах оторвать глаз от какой-то видимой ему одному точки. Беатрис только сейчас заметила у него эту странную, безнадежную складку губ. Или раньше ее не было?

Словно опомнившись или очнувшись, он посмотрел на Беатрис:

– Подвезти тебя?

– Нет, я пойду пешком. Ты куда сейчас?

– На почту, потом заправиться. Когда за тобой заехать? Минут через сорок?

– Хорошо, – безразлично сказала Беатрис. – Только не подъезжай к отелю, я выйду на угол…

«Мои plaisirs d’amour[96], – устало подумала она, провожая взглядом белую „ламбретту“. – Будь проклят навеки выдумавший эту ложь, этот подлый обман!»

«А в общем, это даже и не обман», – сказала она себе через минуту, медленно идя по тихой, прохладной от зеленых утренних теней улочке. Кто ее обманывал? Кто обещал ей что-нибудь другое? Даже прямой виновник – Ян – и тот, в сущности, ни в чем не виноват – она со злости назвала его Хуаном Тенорио, а ведь он ее не соблазнял, он просто взял то, что она ему предложила… Как взял бы на его месте любой.

Ей некого винить, кроме себя самой. А если посмотреть глубже, то даже и не себя – вот что самое страшное. Страшнее всего, когда приходится винить безликие «обстоятельства», судьбу, жизнь. Жизнь вообще, ее беспощадные к человеку законы…

В какой-то степени Беатрис всегда это предчувствовала. Может быть, повлияло монастырское воспитание, но с тех пор, как она еще подростком открыла для себя существование пола, все связанное с ним было для нее предметом скорее страха, чем интереса. Разумеется, было и любопытство, было и притяжение, подобное тому, что испытывает человек на краю пропасти, но страх был сильнее. Беатрис чувствовала, догадывалась: здесь действительно пропасть, а не овражек, куда можно безнаказанно спрыгнуть из любопытства.

Она избегала всяких разговоров на эту тему с подругами, и не только потому, что ее шокировала обычная в таких случаях фривольность. Беатрис считала, что это не тема для болтовни, – слишком много было здесь страшного и таинственного. Здесь лежала тайна – глубочайшая тайна бытия, охраняемая грозным табу, подобно тем древним мистериям, где неосторожное прикосновение к святыне оказывалось гибельным для неофита.

И такое отношение к проблеме пола не изменилось для нее с возрастом. Мистерия оставалась мистерией, и сделать ее понятнее не могли ни наблюдения над окружающей жизнью, ни книги, ни даже лицейский курс биологии. А семнадцати лет Беатрис тайком купила у букиниста «Теорию либидо», и в истолковании Фрейда все это представилось уже настолько ужасным, что она