Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

деньги по частям совершенно безболезненно для дела, ну и далее в таком же роде…

– Какой заботливый родитель, – завистливо вздохнул Хиль, качая головой. – Ты, конечно, этого не оценил, неблагодарное ты животное. Вот так и производи на свет потомство, донья инфанта!

– Тебя, наверное, удивляет, что я рассказываю о своем отце такие вещи, – усмехнулся Пико.

Беатрис, которая действительно почувствовала себя несколько шокированной, отделалась неопределенным междометием.

– Дело в том, Дорита, что я уже давно фактически отошел от семьи. Я ведь даже жил отдельно весь последний год – до бегства.

– Ах вот как…

– Да, мы как-то давно уже перестали друг друга понимать. Ну а теперь я ушел окончательно. Плюнул, фигурально говоря, на всех своих ларов и пенатов, отряхнул прах на пороге и ушел.

– Ну хорошо, а… как же ты теперь думаешь жить, Пико? Открыть контору действительно стоит больших денег?

– Еще бы, черт возьми! А на дьявола мне теперь контора? Мне предлагают работу, я уже согласился.

– Впрочем, да, конечно, – сказала Беатрис. – Можно ведь поступить к адвокату. Я даже могу познакомить тебя с одним, у которого я когда-то работала.

Пико засмеялся:

– Знаю, о ком ты говоришь! Старый Мак-Миллан? Я его видел не так давно – вылитый Чарльз Лоутон. Нет, я начинаю работать асессором в профсоюзе текстильщиков.

Беатрис вскинула брови:

– Ты – в профсоюзе? И почему именно текстильщиков?

– Да так получилось, они остались без асессора и искали нового, вот я и подвернулся…

– Ничего вы не понимаете, – вмешался Хиль, – просто он потерпел крушение в среде олигархии и начинает подмазываться к пролетариату. А ведь президента из него уже не выйдет, а, донья инфанта? Жаль, карамба, жаль. Стань этот тип президентом, я мог бы рассчитывать хотя бы на портфель министра здравоохранения, в порядке дружеской услуги. Вы о чем грустите, донья инфанта?

Прежде чем ответить, Беатрис непонимающе смотрела на него секунду-другую.

– Я, собственно, не грущу, – сказала она наконец. – Я просто вспоминаю. Мы с вами, дон Хиль, познакомились ровно три года назад, помните? Это был карнавал пятьдесят третьего года, и вы с самого начала стали говорить мне гадости. Вы сейчас сказали о министерском портфеле, и я вспомнила: вы тогда ушли, я спрашиваю у Пико, что это был за тип, а он говорит: «Да так, один лекарь, который надеется, что я сделаю его министром…»

– Мерзавец, – сказал Хиль. – Жаль, что он теперь однорукий, я бы его вызвал на гаучскую дуэль. На больших ножах! Я бы ему выпустил кишки, как этот, как его… Мартин Фьерро.

– Ты начинаешь просто подавлять своей эрудицией, – с почтением сказал Пико. – Раньше, насколько помнится, единственными известными тебе литературными героями были Дон Фульхенсио и Донья Тремебунда[98].

– Лжешь, как последний подонок, – отозвался Хиль. – Я всегда был регулярным читателем «Паторусу»[99].

Все засмеялись.

– Дон Хиль, а кто написал «Анну Каренину»? – спросила Беатрис.

– Ну ладно, ладно, – проворчал тот, – вы уже совсем решили, что я круглый невежда… Спросите еще, кто написал «Дон Кихота»!

– Но все-таки кто – «Каренину»?

– Ну Достоевский! Получили? – Хиль торжествующе подмигнул. – А вот если я вас спрошу, кто написал первое исследование о полиомиелите, так вы оба хоть лопните – не ответите правильно.

– Ты, кстати, тоже можешь лопнуть, – сказал Пико. – Только отойди подальше, хорошо?

– Чего это я должен лопаться?

– А то, что «Каренину» написал Лео Толстой.

– Первый раз слышу, – с достоинством сказал Хиль. – Впрочем, хватит о литературе. Ведь в самом деле, прошло уже три года, как мы с вами знакомы, донья инфанта…

– Скажите, дон Хиль, о прошлом вы вспоминаете с удовольствием или нет? – помолчав, спросила Беатрис. – А ты, Пико?

– Смотря о каком, – ответил тот. – Приятно вспоминать детство. А позже… – Он пожал плечами. – Почему-то юность считается лучшей порой жизни, но я так не думаю. По-моему, юность скорее мучительна. Ломаются какие-то детские представления об окружающем, начинаешь воспринимать мир по-новому, складывается какое-то свое восприятие жизни – и все это мучительно, трудно, с болью, – а потом проходит год, и ты видишь, что твое «новое восприятие» тоже никуда не годится и нужно все переосмысливать и передумывать заново… Какое-то бесконечное внутреннее самоперемалывание. И потом – извини, Дорита, но мы уже все взрослые люди, – самое, может быть, мучительное в юности – это проблема пола. Говорят, у девушек это проще и легче, но парни – скольких я ни знаю – переносят это… трудно. А сколько вообще калечится – непоправимо, на всю жизнь! Нет, юность мне вспоминать неприятно. И даже не самую юность…

– Не знаю, – сказал Хиль, воспользовавшись паузой, когда Пико потянулся за своим стаканом. – Что-то мне эти твои сексуальные терзания кажутся немного надуманными. Видимо, все дело в том, как к этому подойти с самого начала. Если во всякой женщине видеть воплощение Мадонны, тогда, конечно, можно потом свихнуться. А в ней нужно видеть просто женщину, и все будет просто.

– Это, конечно, вопрос весьма индивидуальный, – сказал Пико.

– Да, но ты говоришь – «все парни, каких я знал»!

– Хорошо, не буквально «все», пусть большинство. Большинство моих знакомых, друзей… Мне и не только юность плохо вспоминается, студенческие годы не лучше. Стыдно подумать, чем была забита голова, до какой степени ничего вокруг себя не понимал… Когда я рассорился с Люси, она сказала, что никогда не принимала всерьез моих взглядов – слишком уж они часто менялись. Я, конечно, огрызнулся, но, вообще-то, есть рациональное зерно и в ее словах… А ты, Дорита, вспоминаешь о прошлом с удовольствием?

– Да, – тихо сказала Беатрис. Она помолчала, машинально взбалтывая стакан с остатками кока-кола, в котором звякала круглая обтаявшая льдинка, и добавила нерешительно: – Я как раз сейчас вспомнила… когда мы сидели в тот день в клубе ассоциации, помните? Господи, неужели это действительно была я, просто страшно…

– Страшно? – удивленно спросил Хиль.

Беатрис молча кивнула.

– Очень страшно, дон Хиль, – сказала она через полминуты. – О таких вещах лучше не думать…

– Вот именно, у меня то же самое, – подхватил Пико, – точно то же самое, Дорита. Мне тоже страшно представить себе, как бессмысленно потрачено время черт знает на что.

– Как же это? – ехидно сказал Хиль. – После генерала Сан-Мартина ни один аргентинец не принес таких жертв на алтарь Свободы, как сеньор Ретондаро. Участник двух революций, герой Кордовы!

– Не нужно, дон Хиль, – укоризненно сказала Беатрис.

Пико усмехнулся и закурил новую сигарету, Хиль тут же бесцеремонно отобрал ее у него и бросил в пепельницу.

– Я говорил даже не об этом, – сказал Пико. – Это особая тема, совсем особая. Ты понимаешь, Дорита… Даже если бы с революцией все оказалось в порядке – все равно это что-то не то. Я вот смотрю на Ларральде и иногда ему завидую. Кстати, Хиль, тебе пришлось хоть раз спасти жизнь какому-нибудь больному – ну вот так, как об этом пишут? Не