Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

так сделал? Сам по себе он ничего не имел против них, но в тот момент что-то их разделяло. Они говорили по-датски. Что ж, это их язык. Йохан Хендрик не питал отвращения ни к чему датскому, он сам часто жил в Дании, его род имел датские корни. Ему бы показалось нелепым, если бы люди вроде фактора или фогта вдруг заговорили по-фарерски. И все же – здесь, на родной почве, среди фарерского простонародья, этот легко бегущий язык был нарушением тона. Это слегка раздражало его, как игра на инструменте над ухом. Сам он был настроен в той же тональности, что и народ. Оттого ему претило садиться в первом ряду; он предпочитал оставаться на заднем плане, на галерее. Здесь он мог спокойно сидеть и размышлять об удобрениях, новых методах рыболовства и других полезных вещах на благо страны.

Через некоторое время после того, как соренскривер занял место, ступеньки тяжко заскрипели и на галерею поднялся его кузен, Самуэль Миккельсен, лёгман Островов. Несмотря на свою дородность и неповоротливость, он тоже предпочитал сидеть на галерее. Не из-за изощренной неприязни к другим, а из чистой скромности. Он двигался осторожно, ни одна его шутка не была лишена изящества, а если ему случалось во время богослужения пропустить рюмочку, то он делал это с большой деликатностью – не тайком, как шалопай или мальчишка, но с непоколебимым достоинством. В присутствии этого здоровяка Йохан Хендрик чувствовал прилив сил, однако фогт Харме считал, возможно небезосновательно, что фарерцы – чиновники Его Величества просто не понимают своего положения в обществе, раз уж прячутся среди шептунов и ворчунов на шести бесплатных скамьях галереи.

Комендант, лейтенант Отто Йорринг, вел себя иначе. Он не скромничал, а вступал в церковь в красном камзоле, при шпаге, лихо закрученных усах, в парике с косичкой и всем, что полагается военному. Но он явно ошибся и забрел на сиденья для бедняков. Мормыш был одновременно польщен и обеспокоен, он бросал исподтишка испуганные взгляды на такое ошеломительное соседство с его роскошью красок и интенсивными испарениями.

Так они все собрались, все прихожане, и высокого, и низкого сословия. Габриэль – в воскресном наряде, благочестивый, совершенно неузнаваемый. Служащие Торговой Монополии и констебли со Скансина, зажиточный фермер с Домового хутора со своей челядью, и фермер из Пролива, проделавший долгий путь пешком. Паства продиралась сквозь текст первого обширного псалма. Органа не было. Промерзшие дрожащие голоса едва попадали в такт друг другу. Кто-то пел хорошо и искусно, например, Сьюр Арентсен, по которому было ясно видно, что он мыслит себя в роли запевалы. Другие не попадали ни в одну ноту, а женщины просто выстанывали что-то из-под своих черных платков. Когда допели до конца последнюю, бесконечную строфу, на которую ни у кого не хватало дыхания, раздались кашель и пыхтение без меры. Подвешенная под крышей модель корабля «Норвежский лев», когда-то ходившего в Ост-Индию, медленно закрутилась на своем шнурке. Ее бушприт начал указывать на юг.

Пастор, до того стоявший лицом к алтарю, повернулся к пастве: «Господь да пребудет с вами!»

Из его рта выходило облачко пара. И сотня таких же облачков у паствы ответила: «И со духом твоим!»

Г-н Венсель выглядел крошечным в своей алой ризе, и казалось, он в любой момент вот-вот запнется за полы своего облачения и упадет. Он окинул прихожан взглядом. Фактор не пришел. Какая жалость. Увы, этот человек – не самый прилежный посетитель церкви. А сегодня это особенно прискорбно. Пастора охватило внезапное разочарование. Ведь сегодняшняя проповедь касается всех и каждого, но в особенности сильных мира сего, легче всех забывавших церковь и не замечавших ее служителей… А вот фогт пришел. Но в тот самый миг, как г-н Венсель снова повернулся к алтарю, он заметил, что и его собственная супруга отсутствует. Анна Софие до сих пор не пришла!

– Помолимся!

Его начало охватывать смутное беспокойство. Посреди церемонии он вдруг задумался. Затем сделал движение рукой вниз и отслужил всю входную молитву с едва заметной дрожью в голосе. Это не привлекло ничьего внимания. Г-н Венсель часто разговаривал в таком тоне, словно был чем-нибудь обижен. Вся его маленькая рыжеусая фигурка казалась как будто слегка оскорбленной.

Богослужение шло своим чередом. Добрались и до Посланий. Г-н Венсель, до того ощущавший себя по-странному отсутствующим, воодушевился. Он обратился лицом к пастве и зычно возгласил: «Послание на двадцать шестое воскресенье после Троицы, так пишет святой Павел в своем первом Послании к Фессалоникийцам!»

Анны Софие не было.

– «Просим же вас, братия, уважать трудящихся у вас, и предстоятелей ваших в Господе, и вразумляющих вас, и почитать их преимущественно с любовью за дело их; будьте в мире между собою. Умоляем также вас, братия, вразумляйте бесчинных…»[27]

Еще долго после окончания Послания перед внутренним слухом г-на Венселя звучал отзвук его собственного голоса. Ни с одним словом, которое он произнес, он не связывал никакого значения. Его сердце было беспокойно, мозг опустошен. Г-н Поуль, сидевший на пасторском месте, также не слушал. Его мысли тоже беспокойно бродили по иным тропам. Да, вряд ли в этой церкви многие прислушивались к словам апостола. Иные были для этого слишком поглощены заботами, другие слишком хотели спать. И так богослужение и шло – словно механизм, заведенный кем-то когда-то. «Норвежский лев» вновь незаметно повернулся и теперь держал курс на юго-запад.

Как только пастор взошел на кафедру и начал говорить, Йохан Хендрик со своей галереи тотчас заметил, что его брата что-то обидело. Что-то такое сквозило в тоне его голоса, и ему это было знакомо – знакомо с тех пор, как они оба были еще мальчишками.

Г-н Венсель начал нерешительно, но затем нащупал путеводную нить, которую сам протянул, и стал бодро следовать ей. Эту проповедь он так прилежно подготовил, и ее в первую очередь должен был бы услышать и фактор, впрочем, в той же степени она касалась и фогта, да, в сущности, всякого прихожанина вплоть до самых низших.

– «Просим же вас, братия, уважать трудящихся у вас, и предстоятелей ваших в Господе…»

Не каждый год случается двадцать шестое воскресенье после Троицы, и не каждому приходскому священнику во время воскресной службы удается читать проповедь по посланию, а не по евангелию. Но г-ну Венселю, который был магистром, такое дозволялось, и наконец в такое редкостное воскресенье он обрел возможность высказать то, что давно лежало у него на сердце.

Анны Софие по-прежнему не было.

А ей тоже не помешало бы услышать его слова. Хотя ей это все равно было бы что с гуся вода. Впрочем, наверно, ее отсутствие огорчало его вовсе не