Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

с которой быки пересекали ее, белой пеной на голубовато-черных водах, новой жизнью, до которой оставалось рукой подать, и улыбалась. Да, она улыбалась, наклонившись вперед, любуясь настоящим видом прекрасного неба, раскинувшегося над ними: разгоняя тучи, ярко сияло солнце. И да, Джун действительно почувствовала, что очистилась. Может быть, даже родилась заново. Словно они перешли вброд сам Иордан.

III

Миссис Харпер, сидевшая у туалетного зеркала, обернулась с баночкой пудры в руке.

– Да что это на тебя нашло, Коулмен? Я задала вопрос.

Я извинился и застыл неподвижно, изображая внимание.

– Я спросила, будет ли собака хорошо вести себя в танцевальном зале, – сказала она. – Я пообещала всем представление, но любой неудачный шаг выставит меня на посмешище.

Миссис Харпер снова обернулась. На ней было медово-желтое платье с нарочито жестким кринолином. Я никогда прежде не видел ее в таком наряде, и под определенными углами казалось, будто она сидит в перевернутой суповой тарелке. Незадолго до этого она послала за мной свою горничную, желая произвести впечатление в последнюю ночь перед прибытием в порт на следующее утро. Одну из женщин собирались провозгласить «королевой торжества», и миссис Харпер всерьез намеревалась обойти остальных. Это должно было стать ее величайшим достижением, и я уже наслышался о ее пути к этому успеху – от болтовни на грани флирта с разными господами на борту, чтобы заручиться их голосами, до безупречного изящества, продемонстрированного во время вальса, и выбора по ее рекомендации музыки для оркестра, встреченной аплодисментами. Этот вечер должен был увенчать все ее усилия: перед танцами участницам предлагалось продемонстрировать свои таланты, и я должен был присутствовать там вместе с Оливером, чтобы выступить и показать разные трюки. Для нее не имело значения, что Оливер никогда не выступал в цирке и не знал никаких трюков. Судя по всему, ему предстояло учиться в процессе выступления.

Оливер спал на кровати, что миссис Харпер обычно не приветствовала, но в данный момент это ее совершенно не волновало, как будто она понимала, что перед предстоящим выступлением отдых просто необходим.

Войдя в каюту, я оглянулся на юную горничную, которая привела меня. Она заняла пост у дверей, сложив руки за спиной. Маленький белый передник чуть топорщился на ее синей блузке – похоже, под ним она грела ладони. Я прекрасно знал, каким кусачим бывает ночной холод, и подумал, не предложить ли пригласить в каюту и ее, но миссис Харпер сразу подозвала меня к себе.

– Жемчуг, – сказала она, указав пальцем в направлении шкатулки, уложенной в дорожный кофр.

Это, казалось бы, безобидное распоряжение показывало, насколько привезенное Эймосом Тёрлоу письмо омрачило всю нашу поездку. Мистер Харпер дал ясные указания, которые Тёрлоу подробно мне изложил: хозяин требовал доставить в Мексику только меня одного, а также все имущество, бывшее в распоряжении миссис Харпер. По словам Тёрлоу, это миссис Харпер решила, будто в письме допущена ошибка и я ни в коем случае не должен ехать один, будто ее муж просто упустил важное примечание, которое она сама дописала за него на пустых полях листа: они с Флоренс тоже должны ехать, поскольку мистер Харпер, представьте себе, очень сильно желает их видеть. Семья воссоединится, и ни слова больше. Если это устраивает Тёрлоу, она с радостью готова взять все припасенные украшения и бриллианты до единого. И вот мы плыли на корабле со всеми этими драгоценностями, и хотя она всей душой желала надевать их и носить с привычной гордостью, но прекрасно понимала, что в свое время их попросту продадут. И женщину это ни капельки не заботило.

И в самом деле, на лице ее отображались детская радость и восторг. Если бы меня попросили описать миссис Харпер, я бы не стал упоминать о ее наивных воззрениях, казалось, на любые темы, и даже об эгоизме, которым она руководствовалась во всех своих поступках. Вместо этого я рассказал бы о редком упорстве и неиссякаемой уверенности, которые отличали ее перед лицом почти беспрестанных горестей. Она была из тех женщин, что завоевывают мир, который рушится вокруг них, и было бы бесчеловечно пожалеть для нее эту скудную похвалу перед лицом измены, с которой она теперь столкнулась.

– Я очень надеюсь, что вы сегодня победите, – произнес я, глядя на ожерелье, сверкающее в зеркале; и произнес это со всей искренностью. – Жаль, мистер Харпер вас сейчас не видит. Вы столько вынесли за время его отсутствия.

Я говорил тихо и нежно и последовавший за этим вопрос задал, наверное, лишь чтобы убедиться, что она, быть может, заблуждается не так сильно, как я опасаюсь, зная, что произойдет, когда она в ближайшие дни воссоединится с мужем. Свидетелем этого разочарования мне неминуемо предстояло оказаться.

– Учитывая прошлое, не тревожит ли вас грядущее? За столько лет все могло сильно измениться.

Она вскинула подбородок, разглядывая в зеркале собственное лицо, острый крючковатый нос, обвисшую кожу на шее, и снова улыбнулась.

– Странный вопрос, – накрыв мою ладонь своею, она слегка похлопала по ней. – Такую любовь тебе никогда не узнать, и, мне кажется, ты потому и задал этот вопрос, что она для тебя загадка. И все же, некоторые вещи не поддаются объяснению. Лучше даже не спрашивать. Знать свое место, иными словами. Обычно ты его знаешь, Коулмен. Поэтому я прощаю тебе эту бестактность.

Скрипнула дверь, в каюту ворвался холодный океанский воздух, и, прежде чем я успел извиниться за неуместный вопрос, вошла Флоренс. Каюту заполнил запах ее духов – отчетливые ноты розы били в нос ничуть не хуже кулака. Она сразу уставилась на мать.

– Вижу, ты решила надеть жемчуга, – произнесла Флоренс.

– Они мне больше всего идут. Разве нет? – обернулась миссис Харпер.

– Да. Просто я подумывала надеть их сама.

– В любой другой вечер я бы не возражала, но сегодня очень хочу выставить себя в самом выигрышном свете. Как насчет аметиста? Этот цвет тебе идет…

Пока они беседовали, я переместился со стула на кровать, поражаясь мягкости покрывала, и позволил Оливеру взобраться ко мне на колени и лечь там. Кажется, когда он улегся на коленях, я почувствовал то же, что и он. Потом я представил себе, что мы с Оливером отправились в это путешествие только вдвоем и живем одни в этой каюте. Мы могли бы пригласить горничную к себе, дать ей посидеть, и все бы наслаждались теплом в этом уютном коконе. Вечером она бы могла уходить отдыхать в свою каюту пораньше. Ночью мы не слышали бы ни малейшего шума, кроме, пожалуй, шелеста морских волн – единственного признака текущего времени, нужного здесь. После ужина я бы приносил немного десерта из ресторана, чтобы перекусить посреди ночи: половину – Оливеру, половину – себе, а потом мы оба засыпали бы на сытый