Читать книгу - "Прокурор Брише - Эжен Шаветт"

стакан на стол и проговорил вполголоса и довольным тоном, как человек, нашедший то, чего долго искал:

– Теперь я вспомнил!

При смехе у каторжника появилась особенная гримаса, напоминавшая герцогу давно забытого человека. И, глядя на молодого преступника, он проговорил:

– Да, я теперь вспомнил, на кого похож этот негодяй… Клянусь Венерой! На кумушку Брише, только когда она была молода.

Смотритель не мог прийти в себя от изумления, когда герцог не рассердился на этот дерзкий смех и тотчас же заговорил с пленником. Еще ни разу адмирал Французского флота не обращался с вопросом к служившим у него каторжникам, и потому смотритель не верил своим ушам.

– Сколько тебе лет, молодец?

– Восемнадцать.

– Как тебя зовут?

– Понедельником.

Герцог подумал, что не расслышал, и снова переспросил.

– Да, Понедельником, – повторил молодой человек, – это имя мне дали люди, воспитавшие меня, потому что они меня нашли в понедельник… я был брошен в какой-то ров в окрестностях Шартра.

– А что же сделалось с принявшими тебя людьми? – поспешно спросил герцог, сильно заинтересованный ответами каторжника.

– Они умерли! – проговорил преступник глухим голосом.

Смотритель прервал допрос:

– С позволения вашей светлости я сообщу некоторые подробности: суд прислал нам этого молодого злодея на сорок лет именно за убийство обоих благодетелей.

– Правда это? – спросил герцог.

– Благодетели меня били, – сухо отвечал молодой человек, по-видимому, все еще не удовлетворенный своей местью.

– Убегая с галеры, знал ли ты, какое наказание тебя ожидает, если ты будешь пойман?

– Надо же было рискнуть, чтобы только вырваться из этой невыносимой жизни на галере. Постоянно мучиться! Постоянно страдать! Ни одной минуты покоя и забытья.

Смотритель снова вмешался, вскричав:

– Ах, неблагодарный! А я-то тебя из сострадания поместил возле самого веселого товарища – солдата, служившего в Навальском полку и присланного к нам за убийство своего капитана. Ты не стоил этого, если жалуешься на жизнь. Я даже имел слабость позволять вам не спать по ночам, а позабавиться кулачным боем. О, неблагодарный!

Смотритель мог бы долго говорить, но герцог Вивьенский ничего бы не слышал, потому что, глубоко задумавшись, не спускал глаз с молодого человека, рассуждая в то же время про себя: «Он ли это? Восемнадцати лет… Большое сходство. Теперь этот юноша отъявленный негодяй, но сделался ли бы он таким, если бы я невольно не толкнул его на эту ужасную дорогу, доведшую его до галер.»

И герцог Вивьенский снова спросил себя: «Он ли это?»

Присутствуя при этой сцене, смотритель думал, что видит все во сне. При своих понятиях о дисциплине он был просто поражен таким небывалым событием: каторжник расхохотался в лицо могущественному адмиралу над всеми галерами, а этот последний, вместо того чтобы приказать тотчас же повесить дерзкого, еще вступил с ним в разговор. Понедельник тоже изумился необыкновенной снисходительности к его неосторожной веселости и не понимал, что могло быть причиной такой небывалой мягкости со стороны герцога.

– Чем занимались люди, подобравшие тебя у ворот Шартра? – спросил герцог Вивьенский.

– Это были жалкие фокусники, – отвечал каторжник, – нищие без пристанища, бродившие всю жизнь ради ничтожного куска хлеба. С ними-то, насколько я помню, прошел я всю Южную Францию.

– Отчего они не шли на север… в Париж? – продолжал герцог, внимательно выслушавший ответ преступника.

– О, – проговорил Понедельник, улыбаясь. – Париж внушал им какой-то страх, и я всегда думал, что у них были свои счеты с полицией.

– Так ты никогда и не видел столицы?

– Никогда.

Герцог Вивьенский, казалось, остался доволен ответом каторжника. Через несколько минут он продолжал начатый разговор:

– Ты никогда не старался узнать, кто были твои родители?

– Да для чего, – ответил Понедельник, пожав плечами. – Если уж они меня бросили на дороге, то, верно, имели на то свои причины… и, конечно, не питали ко мне особенно нежных чувств. Да и к тому же зачем мне было возвращаться в семейство, где меня мучили бы воспитанием, а я никого не признавал выше себя. Когда принявшие меня люди попробовали было натянуть вожжи, то я так славно отбросил этих фигляров, что они и не встали больше с пола.

Герцог почувствовал дрожь во всем теле, слушая, с каким цинизмом говорил Понедельник об убийстве своих благодетелей, и тотчас же подумал: «Положительно это будет плохой подарок его бедной матери, если ей возвратить такое сокровище. Уж лучше оставить его на королевской службе». Должно быть, в сердце герцога сохранились какие-то тайные и легкие угрызения совести, заставлявшие его снисходительно относиться к каторжнику.

– Смотритель, – сказал герцог.

– Что прикажете, ваша светлость, – проговорил тот, почтительно кланяясь.

– Ты сведешь этого человека на его скамью и посмотри, чтобы его приковали крепче, чем прежде.

– Слушаюсь, ваша светлость, и я прикажу палачу сделать маленькие изменения в его наружности, – прибавил смотритель, показывая на нос и уши каторжника.

– Нет, – сухо отвечал герцог, – я избавлю Понедельника от этого наказания.

Смотритель с удивлением отскочил при таком неожиданном приказании, никогда не слышанном им за все время службы. Несмотря на все свое уважение к главному командиру, он вскричал:

– Ваша светлость, вы изволили, верно, забыть! Ведь это подстрекнет преступника ко вторичному побегу.

– Твоя обязанность следить за ним, а чтобы тебе было легче, можешь объявить обоим соседним гребцам Понедельника, что если он убежит, то им отрежут носы и уши. Они могут его удержать, если захотят.

Данное распоряжение герцога, облегчавшее тяжелую службу смотрителя, приятно подействовало на него.

– Значит, его светлость позволяет мне объявить этот новый закон? – поспешно спросил он.

– Какой закон?

– Об ответственности каждого гребца за своего соседа.

– Ах, бестолковый! Это касается только Понедельника, я хочу удержать его на моем судне. Ну, уведи же его и сделай то, что я приказал, – сказал герцог Вивьенский.

Сильно заинтересованный смотритель увел каторжника, спрашивая себя, почему, если герцог желает удержать этого преступника на своей галере, не приказал он отрезать ему уши и нос – самое верное средство помешать далеко уйти.

Мрачный и молчаливый, снова прикованный тяжелой цепью к той скамье, которую надеялся больше никогда не видеть, Понедельник старался понять причину небывалой доброты герцога, избавившего его от мучительной пытки, и думал о приказе, делавшем его бегство почти немыслимым. Час спустя к галере подплыла лодка, на которой герцог должен