Читать книгу - "Прокурор Брише - Эжен Шаветт"

поразившем обоих собеседников, так как это могло быть грустной действительностью, друзья вскричали в один голос:

– Ты думаешь, что Брише сошел с ума?

– Да! – грустно проговорил Колар.

– Полно! Завтра же, я тебя уверяю, и речи не будет об этом браке, – сказал судья, отказываясь верить в возможность такого страшного несчастья.

Но на другой день подтвердились слова Колара. Лозериль был официально принят Брише и сделался вместе с Аннибалом постоянным собеседником прокурора, так что управляющий совершенно отдалился от своего господина. Но в то же время все узнали о болезни Брише и о странной партии, предстоявшей его дочери; в дом прокурора стали беспрестанно являться посетители. При встрече со старыми знакомыми Брише спрашивал их фамилии, имена, забывал разные случаи из прошлой жизни, и вообще был так рассеян, что каждый посетитель говорил, выходя от него:

– Должно быть, Брише немного помешался после своей болезни.

На третий день Брише, уже вставший с постели, покинул Аннибала и Лозериля, болтавших у камина, и, подойдя к Колару, опускавшему занавеси на окнах, поспешно шепнул ему:

– Долго ты еще будешь заставлять меня играть роль идиота?

– Сделайте то, о чем я вас просил по крайней мере раз двадцать, и тогда рассчитывайте на меня.

– Никогда.

– Волей-неволей, а уж сделайте то, что я требую, – спокойно ответил Колар.

Глава IV

Глава IV

Слух о помешательстве Брише подтверждало странное поведение прокурора. Вначале ухватившись за этот брак с необыкновенной поспешностью, теперь он отложил его на неопределенное время. Можно было подумать, что он даже совершенно отказался от данного обещания, если бы не знали, что Брише поместил Лозериля в своем доме и относился к нему дружески, как к будущему зятю. Правду сказать, через две недели после описанных нами событий во всем доме прокурора один Лозериль верил в возможность женитьбы своей на Полине.

Когда предложение его приняли почти с радостью, граф вообразил, что скоро уже будут в его руках миллионы Брише. Впрочем, эта уверенность поколебалась, и он часто спрашивал себя, не подшутили ли над ним или не сошел ли с ума прокурор, как говорили.

Вот что было причиной появившихся у графа сомнений.

Как только Лозериль явился к Брише, он сейчас же поместил его в роскошно убранной комнате и, внимательно изучив, как он устроился и удобно ли ему, сказал, весело улыбаясь:

– Будьте как дома, кушайте, пейте сколько угодно, наслаждайтесь жизнью и считайте меня своим преданным другом.

Но ни слова не произнес о предполагаемой женитьбе, и всякий раз, когда Лозериль начинал об этом разговор, прокурор спрашивал его, пожимая плечами:

– Разве вы так торопитесь надеть петлю на шею?

– Нет, но я бы, по крайней мере, хотел узнать, когда должно это случиться, нельзя же жить как птица певчая.

– Это не от меня зависит, а от вас самих; вы должны избрать день своей свадьбы, конечно, посоветовавшись с Полиной… Ухаживайте за вашей невестой и постарайтесь заставить ее сократить время вашего мучения, а по мне чем скорее все случится, тем лучше, – отвечал Брише.

Но Лозерилю очень трудно было ухаживать за Полиной, потому что она почти не выходила из своей комнаты. Раз двадцать подходил граф к ее двери, но всякий раз его останавливал Колар своей неизменной фразой:

– Барышня не принимает.

Когда Лозериль приходил жаловаться на свою невесту-невидимку Брише, то тот спокойно говорил ему:

– Она немножко дика, но дайте ей время, и она свыкнется с приятной мыслью быть вашей женой.

Но Полина и не думала менять своего странного отношения к жениху, так что наконец Лозериль потерял терпение и с бешенством повторял себе:

– Должно быть, здесь все сговорились дурачить меня!

Даже Аннибал был против Лозериля. Через два часа после водворения молодого человека в доме Брише капитан явился в его комнату и сказал ему хотя немного грубовато, но совершенно ясно:

– Мой милый Лозериль, вы оказались здесь против моего желания и можете навредить моим интересам. И потому если только вы довольствуетесь хорошим столом и винами дурака Брише, то я ничего не буду иметь против. Если же вы задумаете привести в исполнение свой план, то я вас предупреждаю, что вылечу вас от этой новой болезни, потому что у меня в руках целый пирог и я не хочу делиться с вами, поняли? – И капитан повторил, делая ударение на каждом слове: – Вылечу, слышали вы? Что же касается до другого, то мы с вами будем считать себя двумя ворами на ярмарке.

Но графу не хотелось уступить Аннибалу, да к тому же у него была и другая причина, почему он хотел остаться жить в доме Брише. Предупрежденный маркизой, он заметил в первый же день своего переселения, как нотариус передал прокурору портфель, вероятно, набитый двумя миллионами.

«Это приданое Полины», – подумал он с радостью. Но, к несчастью, не он один знал о появлении этих двух миллионов. Капитан, стороживший в передней, подождал выхода нотариуса от Брише, пошел вперед и дал догнать себя старику.

– Ах! Это вы господин Робине? – вскричал он. – Вы, верно, идете от Брише?

– Да, вы угадали.

При этом ответе Аннибал грустно покачал головой и сказал:

– Надеюсь, вы не исполнили своего неосторожного обещания и не принесли ему потребованные им деньги?

– Ошибаетесь, капитан. Десять минут назад я передал их в руки Брише.

Казалось, Аннибал пришел в отчаяние и грустно сказал:

– Что вы сделали! Ведь это же страшная ошибка – вручить такую значительную сумму человеку, голова которого не совсем в порядке.

– Брише высказал вчера самые обидные подозрения, и ничто не может остановить меня, когда я должен защищать свое честное имя нотариуса, – с важностью возразил Робине.

– Вы слишком самолюбивы, а Брише немного горяч; я уверен, что не прошло и пяти минут, как он и забыл, что сказал вам, – возразил Аннибал, беря на себя роль примирителя.

– Мой милый капитан, – сухо отвечал нотариус, – ваш зять ничуть не забыл своих слов, как вы предполагаете, потому что сейчас он опять повторил свои обидные предположения, так что я отказываюсь вести дела такого недоверчивого человека. Я иду к себе и обращу все его состояние в деньги, а через два дня он получит их сполна.

– Как, неужели все? – сказал Аннибал с волнением.

– Да, все семь миллионов.