Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

девятый день отдыха я пошёл на плац. Просто так, посмотреть. Там строилась молодёжь – те, кого мы видели в землянке. Они уже не смотрели на нас как на богов. Они привыкли. Они просто учились: падали в грязь, вставали, матерились, снова падали.

Я стоял в стороне и смотрел. Командир отделения, молодой, гонял их по плацу. Кричал, требовал, заставлял. Вспомнил себя. Как я тут стоял полгода назад, мёрз, злился, мечтал о доме. И вдруг понял: а ведь я дома. Здесь, в этом лагере, среди этих оврагов, среди этих пацанов, которые ещё не знают, что их ждёт. Я дома.

А на двенадцатый день случилось то, что мы запомнили на всю жизнь. Утро было обычное. Мы позавтракали, сидели у костра, пили чай. Космос рассказывал очередную байку про Бахмут.

Вдруг – крик:

– Построение! Всем! С оружием! Полная выкладка! Бегом!

Мы переглянулись. Что за хрень? Нам же отдыхать две недели.

– Может, учения? – предположил Латышка.

– Какие учения? Мы не в строю.

– А кто его знает.

Мы нехотя побрели к землянке. Надели броню, взяли автоматы, подсумки, каски. Всё чужое, непривычное – за две недели отвыкли от тяжести. На плацу уже строились. Молодёжь – в полной боевой, мы – четвёрка ветеранов – отдельно, но тоже при оружии. Командир отряда стоял в центре и смотрел на нас с каменным лицом. Мы замерли. В голове проносились мысли: куда? зачем? опять? Может, Киев штурмовать? Может, новый приказ? Может, война не кончилась? Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в лесу кукует кукушка.

Командир обвёл нас взглядом. Долгим, тяжёлым. Потом усмехнулся.

– Ну и что припёрлись? – Мы опешили.

– А ну – марш сдавать оружие! Быстро!

Мы не сразу поняли. Стояли, смотрели на командира, пытаясь осознать смысл его слов. Он смотрел на нас и улыбался. Впервые за всё время, что мы его знали.

– Война, – сказал он, – для вас закончилась. Вы своё отвоевали. Кто хочет – может остаться инструктором. Кто хочет – может ехать домой. Выбор за вами. А сейчас – сдать оружие и отдыхать дальше. Мы молчали. Потом Космос выдохнул так, будто всё это время держал воздух в лёгких. А я стоял и чувствовал, как с плеч падает груз, который я носил полгода. Не бронежилет – нет. Что-то другое. Невидимое, но тяжёлое. То, что называется войной. В оружейке было тихо и пыльно. Клали автоматы на стеллажи, снимали с себя разгрузки, подсумки, броню. Всё это теперь было не нужно. Можно было вздохнуть.

Космос положил свой автомат и погладил ствол.

– Прощай, родной, – сказал он. – Спасибо, что не подводил.

Я смотрел на свой. И не мог подобрать слов. Ствол был потёрт, приклад исцарапан, но он работал. Он спасал мне жизнь. Он был частью меня.

– Сдавайте, сдавайте, – поторопил оружейник. – Не навечно. Если захотите остаться – получите новые. Но мы знали: не захотим. Навоевались.

Последние два дня отдыха были самыми сладкими. Мы знали, что скоро уедем. Что это лето, эти грибы, этот лагерь останутся в прошлом. И мы впитывали каждую минуту. Сидели у костра до глубокой ночи. Говорили, вспоминали, молчали. Смотрели на звёзды. Слушали, как шумит лес. В последний вечер Космос собрал грибов – целую корзину. Мы жарили их, ели и не могли наесться. Как будто в этих грибах была вся жизнь. Вся правда. Всё, что мы пережили.

– Знаете, – сказал Латышка, – а ведь инструктор прав был. Вернётся каждый десятый. Мы – этот каждый.

– И что теперь? – спросил Юрист.

– Теперь жить, – ответил я. – По-настоящему жить. За себя и за тех, кто не вернулся.

Мы помолчали. Костёр догорал, искры улетали в небо, смешивались со звёздами.

– За Септика, – поднял кружку Космос.

– За Пельменя, – сказал Юрист.

– За Цыгана, – закончил Латышка.

Мы выпили. Молча. Потом ещё долго сидели и смотрели на огонь.

Утром мы уезжали. Те же «Уралы», тот же лагерь, те же лица. Но всё было по-другому. Мы уезжали не в бой, а домой. Навсегда.

Молодёжь строилась на плацу. Командиры покрикивали. Инструкторы курили в стороне. Дед стоял у штабной палатки и смотрел на нас.

– Гвоздь! – окликнул он, когда я забирался в кузов.

Я обернулся. «Зайди, когда всё утрясётся. Расскажешь, как там, на гражданке. А то я тут уже лет пять не был».

«Зайду», – пообещал я.

Машина тронулась. Лагерь уплывал назад, таял в утреннем тумане. Землянки, костры, плац – всё уменьшалось, сжималось, превращалось в точку. Я смотрел и не мог насмотреться.

«Грибы, – сказал Космос. – На всю жизнь».

Я кивнул. На всю жизнь.

Эпилог

Прошло несколько лет. Я редко вспоминаю войну. Работа, семья, обычная жизнь. Но иногда, летом, когда еду за город и вижу лесополосу, я останавливаю машину и захожу в лес. Грибы здесь растут всегда: маслята, подберёзовики, лисички. Я собираю их, кладу в корзину и думаю о тех, кто остался там: Септик, Пельмень, Цыган, Шпрот, Баклажан. Они все здесь. В этой земле. В этих грибах. В этом воздухе. Мы были музыкантами. Мы играли до конца. А грибы растут. Каждое лето. Как обещали.

Конец

P. S. Космос жив. Работает в Екатеринбурге, открыл автосервис. Когда мы встречаемся, всегда молчим первые пять минут. Потом идём в лес, собираем грибы и вспоминаем. Всех. Каждого. Юрист жив, хотя и без руки. Работает в Москве, консультирует. Говорит, что протез уже не мешает. Латышка – без ноги, но на протезе ходит, даже танцует. Живёт в Рязани, воспитывает внуков. Четверо из тридцати. Каждый десятый. Инструктор не соврал.

Игрушка

Выпало мне счастье. Фарт, везение, удача – называйте, как хотите.

Учебка у нас пришлась на новый, 2023 год. Декабрь, морозы, чернозём, превратившийся в бетон, и вечное «бегом, бегом, бегом». А тут, на утреннем разводе, старший группы обводит строй глазами и говорит:

– Двое на кухню. Гвоздь и… Космос. Давай, шуруйте, машина у штаба.

Я аж дыхание задержал. На кухню – это ж не на полигон! Это ж не бегать по оврагам, не падать в грязь, не менять магазины до кровавых мозолей. Это ж… отдых!

Помню, в срочной службе, когда я ещё молодым был, наряд на кухню считался наказанием. Чистить картошку, мыть котлы, драить полы – унижение, а не служба. Но здесь, в учебке, где каждый день – как последний, где из нас выжимали все соки, кухня была курортом. Санаторием. Почти домом.

– Повезло, – завистливо выдохнул кто-то сзади. Ещё бы.

Мы с Космосом побежали к штабу. Там уже стоял «Урал» – старый, видавший виды, с брезентовым верхом. Только тент этот был… как бы сказать… не совсем живой. Задние дуги, на которых держится брезент, были сломаны, и верхняя часть кузова напоминала опавший шатёр. Под этот брезент надо было залезать, разгребая снег, который за зиму намело в кузов чуть ли не по колено.

– Красота, – сказал Космос, оглядывая сугроб внутри. – Прям курорт.

– Зато не на полигоне, –