Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

деревьев, и казалось, что лагерь горит медленным, холодным огнём.

Плац был в полукилометре. Я шёл, проваливаясь в колеи, матерясь, выдирая ноги из чернозёма. Лёд хрустел под ногами, грязь чавкала, мат становился ритмичным.

Строй собирался долго.

Мы не были военными. Мы были сборной солянкой: бывшие зеки, бывшие менеджеры, бывшие таксисты, бывшие мужья, бывшие отцы. У каждого была своя жизнь, и все эти жизни кончились здесь.

Имён у нас не было. Только позывные, полученные при подписании. Гвоздь, Септик, Латышка, Космос, Пельмень, Шпрот, Баклажан, Циклоп – строй звучал как зоопарк, как овощная база, как аптека.

Мы запоминали друг друга. Кто есть кто. Септик – угрюмый мужик лет сорока, молчаливый и надёжный. Латышка – здоровенный детина из Рязани, которого компьютер наградил зачем-то женским позывным. Космос – вечно сонный пацан, парящий в облаках. Пельмень – круглый, добродушный, всегда с шуткой.

– Номера! – орал старший группы.

Мы называли свои жетоны: цифры, буквы, комбинации. Память человеческая – штука капризная, особенно в шесть утра, особенно когда ты мокрый, грязный и хочешь спать.

– Гвоздь! Номер?

Я отчеканивал. Без запинки. Выучил.

Иногда кто-то не выходил на построение.

– Где Космос? – спрашивал командир.

– Спит, – отвечал кто-то из его землянки.

– Спит? – Командир улыбался. Это была страшная улыбка. – А ну, группа, за мной.

Мы шли к землянке. Вся толпа, всем строем, в грязи, в темноте. Откидывали занавеску, заходили внутрь. Космос спал на нижних нарах, завернувшись в спальник с головой.

– Космос, подъём!

Ноль реакции.

– Космос, вставай!

Он переворачивался на другой бок.

– Выносите, – командовал командир.

Мы брались за спальник и несли его, как бревно, как куль с картошкой. Ставили в грязь перед строем. Космос просыпался, стоя в спальнике босиком, с глазами размером с чайное блюдце.

– Доброе утро, Космос. Займите своё место в строю.

Он занимал. Дрожал не столько от холода, сколько от стыда.

Больше Космос не просыпал.

Часть третья

Зима

Учебка пришлась на зиму.

Декабрь, январь – морозы, снег, оттепели. Чернозём превращался в ледяное месиво, колеи замерзали, и каждое утро начиналось с хруста льда под ногами. Мы мёрзли. Даже в спальниках, даже у буржуек. Спальники были мокрые от конденсата, одежда не просыхала, берцы никогда не были сухими.

– Тепло, – говорил инструктор, позывной Дед. – Вы сейчас думаете: главное – тепло. Поставлю печку, натоплю, заживу. А я вам скажу: тепло – не главное. Через месяц вы поймёте, что главное – не умереть. А согреться можно движением. Или просто привыкнуть.

Мы не верили, но привыкли.

Полигон находился в поле.

Кусок непаханой земли среди бескрайних пашен. Почему его не пахали – неизвестно. Может, земля была плохая, может, хозяин умер, может, просто забыли. Он стал нашим учебным местом.

Вокруг – чернозём, колеи, грязь. А здесь – твёрдая земля, поросшая жёсткой травой.

Инструкторы не орали, не унижали. Они учили: спокойно, терпеливо, по-деловому.

– Ваша задача, – говорил Дед, – довести всё до автоматизма. Чтобы, когда прилетит, вы не думали: «Ой, мамочка, страшно!» А просто падали, стреляли, бежали, перезаряжали. На войне думать некогда. На войне жить некогда. Надо успевать.

Отработка действий с оружием.

Вставить магазин – передёрнуть затвор. Снять магазин – убрать в подсумок – достать новый – вставить – передёрнуть. Сотни раз. Тысячи раз. Пока пальцы не сотрутся в кровь, пока тактические перчатки не протрутся до дыр.

– Магазин! – командует инструктор, и ты меняешь магазин, не глядя, на ощупь.

– Смена позиции! – И ты падаешь, перекатываешься, ползёшь, встаёшь, бежишь, снова падаешь.

– Граната! – И ты падаешь плашмя в грязь, в ледяную жижу, не думая, не разбирая.

– Контроль ствола! – напоминает инструктор. – Контроль курка! Всегда!

Мы контролировали. Даже когда падали, даже когда ползли, даже когда просто стояли в строю.

Между занятиями – минуты отдыха.

Мы разводили костры прямо на полигоне. Собирали сухие ветки, щепки, всё, что горит. Садились вокруг, грели руки, курили, молчали.

Лежали прямо на бронежилетах. Снимали разгрузку, подкладывали под спину, закрывали глаза. Пять минут – и солнце светит в лицо, и ветерок дует, и кажется, что ты не на войне, а на пикнике.

Пять минут – это бесконечность. За пять минут можно вспомнить всю жизнь. За пять минут можно забыть всё. За пять минут можно просто посидеть и ни о чём не думать.

Мы сидели и ни о чём не думали.

В туалет ходили с автоматом.

Это правило вбивали с первого дня. Никогда не выпускать оружие из рук. Всегда контроль ствола. Всегда контроль курка. Всегда быть готовым.

– Понимаете, – объяснял Дед, – вы сейчас в учебке. Здесь безопасно. Но привычка должна быть въедена в подкорку, чтобы потом, там, вы даже срать садились с автоматом на коленях. Потому что тот, кто расслабляется, – умирает.

Мы садились. Автомат на коленях, палец на предохранителе, уши слушают, глаза смотрят.

Потом, через месяц, это спасло жизнь не одному.

Часть четвёртая

Быт

ПАЙКИ – это была отдельная тема. Сухой паёк – картонная коробка, в которой лежало всё, что нужно бойцу для счастья: банка тушёнки, две банки каши, паштет в банке, галеты, шоколад, чай, кофе, сахар, джем.

В первый день это казалось пищей богов. Мы ели и нахваливали. На второй день – просто ели. На третий – начинали ворчать. На четвёртый – готовы были убить за что-нибудь свежее. На пятый – привыкли.

– Знаете, – сказал как-то Латышка, жуя галету, – я раньше в рестораны ходил. Устрицы, фуа-гра, трюфели. А теперь ем это и кайфую. Потому что это – жизнь. Мы засмеялись. Но он был прав.

Разговоры у буржуйки.

Вечером, когда занятия заканчивались, мы собирались вокруг печки. Кто на нарах, кто на ящиках, кто просто на корточках. Курили, грели руки, говорили.

Говорили о разном: о доме, о семьях, о работе, о том, что будем делать после войны. Кто-то мечтал открыть бизнес. Кто-то – купить машину. Кто-то – просто вернуться и обнять жену. Никто не говорил о смерти. Хотя все знали: вернётся каждый десятый.

– Слышь, – сказал однажды Космос. – А ведь мы сюда через полгода вернёмся. Только из нас тут никого не будет.

– Почему?

– Потому что те, кто выживет, сюда не вернутся. Зачем? А те, кто не выживет… ну, ты понял.

Мы помолчали.

– А лагерь будет стоять, – продолжил Космос. – И другие будут приезжать. И так же будут строить строй по утрам, и так же будут падать в грязь, и так же будут сидеть у костров. А нас не будет.

– Философ, – усмехнулся кто-то.

– Нет. Просто вижу.

Буржуйка гудела. Мы кашляли, тёрли глаза, но не уходили. У печки было тепло.

Ночные подъёмы по тревоге.

Землянка погружалась в темноту – светомаскировка. Крики: «Тревога! Подъем!» – и ты вскакиваешь с нар, ничего не видя, на ощупь ищешь своё снаряжение.

Берцы. Где берцы? Под нарами. Разгрузка. Где разгрузка? Висела на гвозде. Автомат. Где автомат? Стоял в углу.

Ты собираешь себя по частям, как конструктор. Пальцы дрожат, путаются в ремнях, застёжках. Кто-то рядом матерится – надел штаны задом наперёд.

Через минуту ты должен выбежать наружу,