Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Я прошёл. Подписание контракта было похоже на сделку с дьяволом.

Маленькая комната, стол, два стула. Кадровик – лысый мужик с уставшими глазами – подвинул мне бумаги.

– Читай. Если всё устраивает – подписывай.

Я читал. Срок – полгода. Условия – стандартные. Оплата – по результатам. В случае гибели – выплата семье. Всё чётко, без воды.

Подписал. Поставил дату. И почувствовал, как за спиной захлопнулась какая-то дверь. Обратного пути не было.

– Теперь позывной, – сказал кадровик. – Придумал?

Я замялся. Думал об этом, но в голову лезло что-то пафосное: Тигр, Сокол, Беркут.

– Все клёвые позывные уже разобрали, – усмехнулся кадровик. – У нас тут система: кто идёт на второй контракт – те выбирают сами. А новичкам – компьютер. Программа случайных чисел. Что выпадет – то и твоё.

Он щёлкнул мышкой, посмотрел на экран.

– Гвоздь, – сказал он. – Будешь Гвоздём.

– Гвоздь? – переспросил я.

– Гвоздь. Нормально. Коротко, звонко. Могло быть хуже.

– А что может быть хуже?

– Да всё что угодно. Вон у нас Септик есть. Латышка. Космос. Пельмень. Шпрот. Баклажан. В прошлом наборе одному мужику выпало Триппер. Ходил красный как рак, но ничего – повоевал, живой остался. На второй контракт уже сам выбрал – Волкодав.

Я рассмеялся. Кадровик тоже улыбнулся.

– Не парься, Гвоздь. Позывной – это не главное. Главное – что за ним стоит. Будь хорошим бойцом – и Гвоздь будет звучать гордо.

Потом выдали жетон – маленькая металлическая пластинка на цепочке. На одной стороне – буква и номер группы, через тире – мой номер в группе. На другой – просто цифры, какой-то личный код.

– Не потеряй, – сказал кадровик. – Это теперь твой паспорт. Если убьют – по нему опознают.

Я повесил жетон на шею. Он лёг под футболку, холодный и чужой.

Потом была экипировка. Склад, заваленный ящиками и коробками. Нас одевали с ног до головы – от носков и трусов до тактических очков и налобного фонаря. Всё новое, всё качественное, всё подогнали по размеру. – Держи, – протянул снабженец бронежилет. – Примеряй.

Бронежилет был тяжёлым, неудобным, чужим. Я надел его и почувствовал, как плечи просели к земле.

– Привыкнешь, – сказал снабженец. – Через месяц будешь в нём спать.

Я не поверил. Но он оказался прав.

Вечером нас построили во дворе.

– Слушай сюда! – орал старший команды. – Сейчас едем в учебку. Там будете месяц пахать, как проклятые. Инструкторы у нас – звери, но справедливые. Слушаться беспрекословно. Вопросов не задавать. Делать, что скажут. Если кто думает, что он крутой и всё знает – сразу забудьте. Здесь все равны. Здесь все – мясо. Из мяса делают бойцов.

Он обвёл нас взглядом.

– Машины подадут через час. Кто хочет – может позвонить домой. Но коротко. Сказал, что всё нормально, что уезжаешь в командировку. Без соплей, без сантиментов. Всё.

Машины пришли через час. «Уралы» – старые, видавшие виды, с брезентовым верхом и разбитыми амортизаторами. Мы загружались в темноте, молча, сосредоточенно.

Тридцать человек в кузов. Плюс ящики с боеприпасами – на первое время. Плюс наши рюкзаки, которые казались неподъёмными. Плюс оружие – пока учебное, но всё равно тяжёлое.

Загрузились так плотно, что пошевелиться было невозможно. Кто-то сидел на корточках, прижатый к борту. Кто-то стоял, вцепившись в тент. Кто-то лежал на ящиках, потому что больше негде. Рюкзаки давили со всех сторон, автоматы упирались стволами в каски, ноги затекали, спины немели.

– Готовы? – крикнул водитель.

– Готовы! – заорали мы хором.

Машина дернулась и поехала.

Дорога была долгой.

Часа два или три – никто не считал. Мы тряслись в темноте, как сельди в бочке, только сельди были живые и матерились.

Первые же кочки перемешали всё. Мы, такие плотно упакованные, вдруг стали единой массой – люди, вещи, оружие, ящики. Кого-то бросило влево, кого-то вправо, всё покатилось, поехало, перемешалось. Чей-то ствол ткнул меня в каску. Чей-то рюкзак прижал к борту так, что я не мог вздохнуть. Кто-то сверху упал на меня, и мы оба заматерились.

– Твою мать! – орал парень справа, пытаясь вытащить ногу из-под ящика.

– Держись! – кричал кто-то в ответ, но держаться было не за что.

Машина тряслась, прыгала на ухабах, кренилась на поворотах. Мы катались по кузову, как горох в банке, только горох был живой и матерился.

Где-то на середине пути я перестал понимать, где мои руки, где ноги, где чужой локоть, впившийся мне в ребра. Мы стали одним организмом – тридцать человек, сжатых в стальной коробке, несущейся в ночь.

Когда машина остановилась, мы не сразу поняли, что приехали.

Тишина после гула мотора казалась оглушительной. Тент откинули, и внутрь хлынул холодный ночной воздух. Он пах лесом, сыростью и ещё чем-то неуловимым, что потом будет сниться всю жизнь.

Вылезали долго. Тела затекли так, что не слушались. Ноги отказывались идти, руки не поднимались. Мы выползали из кузова, как раненые черви, хватаясь за борта, падая в грязь, пытаясь разогнуть спины.

Вокруг была темнота. Только силуэты деревьев, только чёрное небо в крупных, наглых звездах, только чей-то голос впереди:

– Равняйсь! Смирно! Добро пожаловать в «Грибы».

Мы не поняли тогда, что это значит. Но запомнили слово.

Часть вторая

«Грибы»

Лагерь назывался «Мухомор». Их было несколько – учебных центров, разбросанных по лесополосам. И все они носили грибные названия: «Поганец», «Сыроежка», «Опёнок», «Боровик». Наш был «Мухомор». Почему – никто не знал. Может, из-за цвета крыш. Может, из-за того, что внутри всё было ядовито-опасно. Может, просто для маскировки.

– «Грибы», – объяснил инструктор на первом построении. – Так называют наши лагеря. Запомните. В разговорах, в рациях, в письмах домой – только «грибы». Никаких названий, никаких координат. Мы – грибники. Понятно?

– Понятно! – гаркнули мы.

– Не слышу!

– ПОНЯТНО!

Лагерь стоял в лесополосе, изрезанной глубокими оврагами.

В склоны оврагов были врыты деревянные сооружения, больше похожие на входы в шахты, чем на жильё. Дверей не было – только занавески из туристических ковриков или старых спальников.

Внутри – двухъярусные нары, сколоченные из горбыля. Никаких матрасов. Только спальные мешки, туристические коврики и рюкзаки – они же подушки, они же столы, они же единственное имущество.

В углах – буржуйки. В одной уже топили, и тепло, тяжёлое, сырое, смешивалось с холодом, тянущим от входа.

Никаких занавесок внутри не было. Вообще. Всё на виду. Тридцать человек в одном пространстве – спи, ешь, переодевайся, живи. Личное пространство начиналось там, где открывался спальник.

Застегнулся – и ты один. В своём коконе, в своём мире, в своей голове.

Вылез – ты часть общего организма.

Первое утро началось с подъёма.

В пять утра кто-то уже вставал, уходил на завтрак, собирался. Можно было поспать до шести – и тогда бегом на построение без еды.

Я выбрал золотую середину: половина шестого. И поспать чуть больше, и на завтрак успеть.

Выходил из землянки – и замирал. Лагерь просыпался. У костров грелись те, кто встал пораньше. Кто-то уже пил чай, кто-то просто курил, глядя в небо. Дым смешивался с туманом, поднимался к верхушкам