Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

построиться. Через минуту – это много. В бою на сборы дают секунды.

Мы бежали в темноту, на плац, строились, дрожали от холода и ждали команды. Потом бежали обратно, ложились и снова – тревога. И так по пять раз за ночь.

К концу второй недели мы научились собираться за тридцать секунд, потом за двадцать, потом за десять. Это ох как пригодилось потом.

Часть пятая

Марш-бросок

О нём говорили много.

Марш-бросок был легендой, мифом, страшилкой для новичков. Говорили, что его придумали специально, чтобы сломать тех, кто ещё держится. Говорили, что после него люди седеют. Мы не верили, но готовились.

Началось на рассвете. Построили, пересчитали, выдали дополнительный боекомплект. Ящики с патронами, гранаты, сухпаи на трое суток. Рюкзаки раздулись, как шары. Лямки врезались в плечи.

– Загружаемся! – скомандовал Дед.

Мы полезли в «Урал». Теперь, наученные опытом, загрузились быстро и плотно. Пятьдесят человек, ящики, рюкзаки – всё встало как влитое. Я сидел на корточках, прижатый к борту, и в спину мне упирался чей-то ствол. Нормально. Привычно.

Машина тронулась. Час тряски по просёлку – и мы на месте.

– Бегом! – скомандовал Дед.

Мы выпрыгнули и побежали. Сначала по полю: пашня, чернозём, колеи. Ноги увязали, дыхание сбивалось. Через километр я понял, что рюкзак весит тонну, а ботинки – два пуда грязи.

Потом начались овраги. Овраги здесь были глубокие, с крутыми склонами. В оттепель они превратились в грязевые реки. Снег растаял, земля раскисла, и каждый шаг давался с трудом.

Подъём на склон – это было восхождение на Эльбрус. Только без ледорубов, без страховки, без кислородных масок. Ноги скользили, руки хватались за корни, рюкзак тянул назад. Мы поднимались цепочкой, держась за автоматы друг друга. Один поскользнулся – двое держат. Двое поскользнулись – трое держат. Если падаешь, вставай. Если не можешь встать – ползи. Если не можешь ползти – тебя потащат.

Бросать никого нельзя. Это правило вбили так же крепко, как контроль курка. Тот, кто отстал, – не отстал. Он просто идёт медленнее, и его надо подождать.

На марше мы несли двоих. Первый – Цыган, высокий парень из Ростова. У него подвернулась нога, стопа распухла. Мы сделали носилки из автоматов – скрестили стволы, набросили куртки, посадили сверху. Второй – Космос. Он просто выдохся. Упал лицом в грязь и лежал. Мы подняли, дали воды. Через километр упал снова. Тогда взяли под руки и потащили.

А потом был финиш. «Уралы» стояли на опушке леса, урча двигателями. Мы подбегали, падали, ползли, хватались за борта. Я залез в кузов, упал на пол и лежал, глядя в небо. Ноги дрожали, мышцы сводило судорогой.

– Живые? – спросил Дед, заглядывая в кузов.

Мы молчали. Мы не могли говорить.

– Живые, – ответил он сам себе. – Ну, молодцы. Это вам пригодится. Там, на той самой тропе от брони до передка.

Он оказался прав.

Часть шестая

Прощание

Последний день в учебке пришёлся на канун Нового года. Построили, пересчитали. Командир отряда, позывной Хан, стоял перед строем и смотрел на нас долгим взглядом.

– Вы теперь не гражданские, – сказал он. – Вы теперь бойцы. Музыканты. Те, на ком фронт держится. Через несколько часов вы будете там, за ленточкой. Кто-то из вас не вернётся. Кто-то вернётся инвалидом. Кто-то вернётся героем. Но запомните главное: вы уже мертвецы. Все. И когда вы это поймёте – вам станет легко. Потому что мёртвым не страшно.

Он прошёлся вдоль строя.

– Я сказал вам в первый день: вернётся каждый десятый. Это правда. Но есть другая правда. Там, за ленточкой, вы станете братьями. На всю жизнь. И тех, кто останется там, вы будете помнить всегда. Это дороже денег. Дороже наград. Дороже жизни.

Он остановился перед центром строя.

– А теперь – по машинам. И помните: вы – музыканты. А музыканты играют до конца.

Мы грузились в «Уралы». Те же машины, что везли нас сюда месяц назад. Те же люди, но уже другие. Другие глаза. Другие лица. Другая походка. Теперь мы загружались быстро, плотно, умело. Пятьдесят человек – как пять. Каждый знал своё место, каждый помогал соседу.

Инструкторы стояли в стороне и курили. Смотрели на нас и молчали.

– Дед! – крикнул кто-то из кузова. – А ты с нами?

– Нет, – ответил он. – Я тут остаюсь. Новых готовить. А ты давай. Там встретимся.

– А как же баня? – крикнул Космос.

– Будет баня, – усмехнулся Дед. – Обязательно будет. После войны.

Машины завелись, взревели моторами, тронулись. Лагерь оставался позади. Землянки, костры, буржуйки, плац, полигон, овраги – всё уходило в прошлое. Я смотрел назад, пока лесополоса не скрылась за горизонтом. А потом повернулся вперёд. Там, за ленточкой, ждал ад.

Часть седьмая

Бахмут

Бахмут был адом. Город, которого больше нет. Руины, воронки, перемолотые в труху стены. Мы штурмовали его месяцами: дом за домом, улицу за улицей, подвал за подвалом.

Из нашей группы, приехавшей сюда в январе, к весне осталось меньше половины. Септик погиб в феврале – пуля снайпера, глупая случайность. Латышка подорвался на мине в марте. Пельмень – осколок, несовместимый с жизнью. Цыган пропал без вести – ушли с группой и не вернулись.

Мы воевали. Хоронили. Снова воевали.

Я выжил.

Не знаю, как и почему. Может, потому что научился в учебке всему, чему могли научить. Может, потому что Космос прикрыл меня в одном бою, а я его – в другом. Может, просто повезло.

В мае, когда Бахмут взяли, нас вывели на ротацию. Из тридцати человек, приехавших сюда в декабре, в строю осталось четверо: я, Космос, Латышка – который, оказывается, выжил, только без ноги теперь, – и Юрист, бывший питерский юрист, потерявший руку, но оставшийся в живых.

Четверо из тридцати. Почти каждый десятый. Инструктор не соврал.

Часть восьмая

Возвращение

В «Грибы» мы вернулись летом. Через полгода после того, как уехали отсюда в заиндевевших «Уралах», под вой ветра и мат товарищей. Сейчас было тепло, солнечно, зелено.

Дорога запомнилась плохо. Мы ехали молча, каждый думал о своём: о тех, кто не доехал, о тех, кто остался там, в бахмутских руинах, о том, как будем жить дальше.

Когда машина остановилась, я вышел и замер. Лагерь был тот же: землянки, кострища, плац вдалеке. Но всё стало другим: зелёным, живым, тёплым. Занавески из ковриков колыхались на ветру. Где-то лаяла собака. Кто-то смеялся у костра.

Мы стояли и смотрели.

– Грибы, – сказал Космос.

И только тогда я понял, почему лагерь так называется. В лесополосе, вокруг землянок, прямо под ногами, росли грибы – самые настоящие: маслята, подберёзовики, лисички. Они лезли из земли, как сумасшедшие, пользуясь тем, что их никто не собирает.

– Твою мать, – выдохнул кто-то. – Грибы. Буквально.

Нас встретили новые: другие лица, другие позывные, другие глаза. Они смотрели на нас с уважением и любопытством – ветераны, прошедшие Бахмут, вернувшиеся в учебку то ли за новым контрактом, то ли просто попрощаться.

Дед стоял у штабной палатки, курил и