Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

– Гвоздь, – сказал Космос, глядя на свой такой же шар, – мы что, дома?

– Нет, – ответил я. – Но скоро будем.

В лагерь мы возвращались героями. Машина с термосами и подарками въехала на территорию, и нас встречали как победителей. Пацаны смотрели с завистью, командиры – с одобрением. Мы разгружали коробки и чувствовали себя чуть ли не Дедом Морозом со Снегурочкой.

– Молодцы, – сказал Дед, когда мы закончили. – Отдыхайте. Заслужили.

Мы пошли в землянку. Там уже вовсю шла подготовка к Новому году. Пацаны из бывших зеков – у них талант к таким делам – умудрились сварганить торт. Настоящий торт, «Наполеон», на большом противне для печки. Из печенья, сгущёнки, шоколада, орехов, масла. Я даже не спрашивал, где они взяли ингредиенты. На войне такие вопросы не задают.

– Пробуйте! – гордо объявил Септик, разрезая это чудо.

Мы пробовали. Это было невероятно вкусно. Слухи ходили разные. Говорили, что в новогоднюю ночь объявят отдых. Что можно будет не бежать на полигон, не стрелять, не падать в грязь. Что мы будем сидеть у костра, есть этот торт и смотреть на звёзды. Я не верил. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так и вышло. В ночь – подъём. Тревога. Полная боевая. Мы бежали на плац, в темноту, в мороз, матерясь сквозь зубы. Никакого Нового года. Никакого отдыха. Война не знает праздников.

– Вперёд! – орал командир. – Бегом! Быстрее!

Мы бежали. А в кармане, у самого сердца, лежал красный ёлочный шар. Я взял его с собой – на удачу. Потом ждали Рождества. Тоже не дали отдохнуть. На войне вообще нет праздников, понял я. Там, на гражданке, остались ёлки, салаты, шампанское, родные лица. А здесь – только лесополосы, окопы и вечное «бегом». Растягивали радость как могли. Кто-то нюхал сухой паёк, вспоминая, что это – еда. Кто-то перебирал фотографии. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Я доставал свой шарик. Крутил в руках, рассматривал отблески света на красном стекле. Дома, в мирной жизни, такие шарики висят на ёлке, и дети бегают вокруг, и пахнет мандаринами. А здесь… Здесь он был просто напоминанием. Что где-то есть другой мир. И что мы за него воюем. Шарик я носил с собой долго. Он лежал в кармане разгрузки, рядом с жетоном и запасным магазином. Иногда я доставал его, смотрел и вспоминал ту деревню, ту ванну, те огурцы, ту лампочку Ильича. Вспоминал, что мы – люди. Что где-то есть мир. Потом был Бахмут. Потом – госпиталь. Потом – возвращение в «Грибы». Шарик всё это время был со мной.

А однажды, уже на передовой, я увидел странное. Мы зашли в лесополосу после боя. Деревья стояли голые – зима, листьев нет и не было. Только чёрные стволы, обожжённые, израненные осколками, торчали из снега, как пальцы мертвеца. И на этих деревьях – шарики. Красные, зелёные, золотые. Ёлочные игрушки. Они висели на ветках, там, где пацаны развесили их перед боем. Кто-то привязал, кто-то просто повесил на сучок. На удачу. На память. Просто так. Ветер дул, и они стучали по стволам. Тихо, стеклянно, печально. Как колокольчики. Под деревьями лежали пацаны. Наши. Те, кто вешал эти шарики. Уже не встанут. А шарики всё стучали. Тук-тук-тук. Будто считали время. Будто прощались. Я стоял и слушал этот звон. И думал о Хатыни, о колоколах на печах в сгоревшей деревне, о памяти. О том, что эти шарики – как души. Лёгкие, стеклянные, звенящие.

Потом я видел эти шарики везде. На ПВД, откуда уходили в бой, они висели на гвоздях, на ветках, на антеннах. В госпиталях, куда привозили раненых, они лежали на тумбочках, рядом с бинтами и лекарствами. И там, откуда уже уходили на тот свет, они тоже были. Провожали.

Красный, мой, лежал у сердца. Я грел его рукой и думал: «Только бы не оказаться под деревом, где такие же шарики стучат по стволам».

А свой я потерял. Я положил его на нары, рядом со спальником. А когда собирался – то ли забыл, то ли выпал, то ли кто-то взял – не знаю. Искал потом. Перерыл всю землянку, все вещи, все карманы. Нет шарика. Как сквозь землю провалился.

– Гвоздь, да не парься, – сказал Космос. – Найдётся.

– Не найдётся, – ответил я. – Чувствую.

Так и вышло. Не нашёл. Уже потом, когда я вернулся домой, в мирную жизнь, я часто думал об этом шарике. Может, он остался в той землянке. Может, его нашёл кто-то из молодых, кому он нужнее. Может, он до сих пор висит где-то на дереве в лесополосе и стучит на ветру. Я купил новый. Красный, похожий. Вешаю на ёлку каждый год. Но это не тот. Тот был с войны. Тот был с того света. Тот был – игрушка со смыслом. Новый – просто стекло.

Каждый Новый год я достаю этот новый шарик, вешаю на ёлку и вспоминаю. Ту деревню. Тот дом. Того мужика с ванной. Те термосы, которые мы грузили с Космосом. Тот торт «Наполеон» из сгущёнки и печенья. И тех пацанов, которые остались в лесополосе, под деревьями, где шарики стучат на ветру. И свой, потерянный, тоже вспоминаю. Где ты? Может, в раю висишь, на небесной ёлке? Может, звенишь там вместе с другими, провожая тех, кто приходит?

Шарик тихо поблёскивает в свете гирлянд. Как будто говорит: «Помнишь? Помнишь, как мы там были?» Я помню. И буду помнить всегда.

Замок

Часть первая

Сборы

Утро началось с команды: «Привести землянки в порядок». Мы уже знали, что это значит. Конец учебки. Конец «Грибам». Дальше – только передовая. Встали затемно. В землянке – муравейник: кто-то сворачивал спальники, кто-то вытряхивал из рюкзаков накопившийся за месяц мусор, кто-то уже таскал дрова к кострищу, хотя дрова эти были нужны разве что для ритуала.

– Всё, что не нужно, – в костёр! – орал старший.

И началась вакханалия. В костёр полетело всё, что могло гореть: старые газеты, обёртки от пайков, сломанные ложки, прохудившиеся носки. А иногда и то, что потом, через неделю, будет сниться в голодных снах.

– Ты чего? – заорал Космос, увидев, как в огонь летит полбанки тушёнки. – Совсем с дуба рухнул?

– Думал, не влезет, – оправдывался Малой.

– Тушёнка всегда влезет! – Космос бросился спасать, но было поздно. Банка уже шипела в огне, пузырясь коричневой жижей. Мы смеялись, хотя смех выходил нервный. Слишком много неизвестности было впереди, чтобы смеяться по-настоящему.

У каждого было два рюкзака. Огромный туристический – в него пытались запихать всё, что нажито непосильным трудом за месяц учебки. И тактический – маленький, боевой, с которым предстояло идти в бой. Проблема была в том, что вещи не