Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

– Смотрите, – сказал Малой, показывая на детские рисунки, приклеенные к холодильнику. – Дети тут были.

Мы помолчали. Каждый подумал о своём. О своих детях, о чужих детях, о том, что война не разбирает, где дети, где взрослые. Поднялись на второй этаж. Там – комнаты, диваны, кресла, столы, шкафы с одеждой. И матрасы. Настоящие, в упаковке, с этикетками «ортопедические». Мне достался такой. Я разорвал плёнку, расстелил на полу, сел сверху. Мягко. Невероятно мягко после нар в землянке, после спальника на голых досках. Прямо райское наслаждение.

– Гвоздь, – сказал Космос, глядя на моё блаженное лицо, – ты сейчас заплачешь от счастья.

– Нет, – ответил я. – Не дождёшься. Я питерский, мы не плачем, мы кутаемся в шарфы и страдаем молча. Но чуть не заплакал. Честно.

Часть третья

Обустройство

Первым делом – тепло. В сарае нашли старую буржуйку, ржавую, но ещё крепкую. Притащили в дом, поставили в углу гостиной. Трубу вывели прямо в окно – выбили стекло, просунули железное колено, заделали щели тряпками и найденной в подвале паклей.

– Шедевр инженерной мысли, – сказал Септик, любуясь конструкцией.

Нашли керосинку. В подвале обнаружили канистры с солярой – видно, хозяин запасливый был. Натаскали дров из поленницы под навесом. Через час в доме было тепло. Настоящее тепло, от которого пар изо рта перестал идти, а пальцы оттаяли и зачесались – к теплу, значит. Сказка. Начали обживаться. Диван притащили из гостевого дома. Стол – из кухни, большой, дубовый, на нём даже скатерть осталась. Стулья – из столовой, с высокими спинками. Ковёр на пол – из спальни, пушистый, мягкий. На стенах висели какие-то проекты, чертежи – видно, хозяин был архитектором или строителем. Мы не трогали, пусть висят, напоминают о мирной жизни. На полу расстелили ковёр, сверху – спальники. У каждого свой угол. У меня – у стены, рядом с печкой. Тепло, уютно, почти как на Васильевском, только вместо Невы за окном – лесополоса и где-то далеко канонада.

– Слушайте, – сказал Космос, развалившись на диване и закинув ноги на подлокотник, – а может, останемся здесь? Насовсем? Ну его, этот Бахмут.

– А кто воевать будет? – спросил я.

– Пусть другие. А мы тут будем – резервом стратегическим. В случае чего подтянемся.

Мы засмеялись. Но в шутке была своя правда. Уж очень хорошо.

– Ладно, – продолжил он. – Будете здесь несколько дней. Приводите себя в порядок. Спите, ешьте, мойтесь. Ходите только на фишку – на пост, четыре часа через двенадцать. Позывные свои знаете. По политре разговаривать – по правилам. В посёлке не шастать – разминированы только несколько домов. Остальное – мины, растяжки. Понятно?

– Так точно! – гаркнули мы.

– И ещё. Питание – пайки. И то, что сами приготовите. Вода – где найдёте. Всё.

Уехал. А мы остались смотреть друг на друга и понимать, что вид у нас и правда тот ещё. Воду нашли в подвале соседнего дома. Какие-то запасы: бутылки, канистры, пятилитровые баллоны. Таскали вёдрами, носили флягами, кололи лёд. Баню решили сделать на следующий день – святое дело.

– Только без света, – предупредил Септик, ставя на печку ведро. – Сколько воды принесёшь, столько и будет. Закон сохранения энергии.

Мы принесли много. Натаскали вёдер двадцать, нагрели на печке, на плите, на керосинке – всё, что могло греть, работало на баню. В комнате поставили большой таз, занавесили окна спальниками. Мылись по очереди, с наслаждением, смывая с себя месяцы грязи, пота, учебки. Вода текла чёрная, мы меняли её, грели снова и снова мылись.

– Это не салфетки, – сказал Космос, вылезая из таза и заворачиваясь в простыню, найденную в шкафу. – Это жизнь. Настоящая.

Я был согласен. После бани кожа дышала, тело не чесалось, и даже мысли стали чище. Днём и ночью где-то далеко гремело. Канонада не умолкала ни на час. То ли арта, то ли «Грады», то ли миномёты – на слух мы ещё не научились различать. Просто гул, тяжёлый, раскатистый, от которого иногда дрожали стёкла в уцелевших окнах. Мы привыкли быстро. Через день уже не замечали, как разговариваем под этот аккомпанемент, как засыпаем под него, как просыпаемся – и первое, что слышим, всё тот же гул.

– Там Бахмут, – сказал кто-то из бывалых, кивая в сторону горизонта. – До него километров двадцать.

Я смотрел туда, откуда доносились раскаты, и думал: скоро мы туда. Скоро. А пока – тишина. Относительная.

Часть четвёртая

Пост

Мне выпало стоять на фишке с Пельменем. Пельмень – молодой пулемётчик, круглый, добродушный, с вечной улыбкой на лице. Мы с ним быстро сошлись: оба питерские, он с Нарвской, я с Василеостровского. Всё-таки земляки – это особое братство.

– Дед, – говорит он, а самому двадцать лет, и для него я действительно дед, – а расскажи, как там, на гражданке? Я уже месяц ни с кем по-нашему не говорил.

– А что рассказывать? – отвечаю. – Та же жизнь. Только метро есть, и Нева течёт, и мосты разводят.

– Мосты… – мечтательно тянет Пельмень. – Я когда маленький был, меня бабушка на Дворцовый водила. Стоим, смотрим, как разводят. Красотища…

Мы замолкаем. Каждый думает о своём городе, о своей Неве, о своих мостах. Пост стоял у шлагбаума, на въезде в посёлок. Блиндаж – наспех отрытый окоп, накрытый брёвнами и мешками с песком. Внутри – нары, рация, пулемёт на сошках, ящик с патронами. Сыро, холодно, но крыша над головой. Мы сидели, курили, смотрели в темноту. Пельмень травил байки про свою жизнь в Петербурге – про то, как работал грузчиком в «Пятёрочке», как уволили за то, что пришёл с похмелья, как потом таксистом подрабатывал, но права отобрали за глупость.

– Дед, – говорит он, – а мы с тобой ещё на Дворцовый сходим. Коньяка купим, сядем на набережной, будем смотреть на воду. И на мосты.

– На какие мосты?

– На все. На Дворцовый, на Троицкий, на Благовещенский. Обойдём все, выпьем за каждый.

– Денег не хватит, – говорю.

– А мы по чуть-чуть. Главное – компания.

Я молчу. Не хочется говорить, что после войны не все идут на Дворцовый. Многие идут сразу на тот свет. Или в госпиталь. Или просто не могут идти. Ночью впервые увидел дроны. Сначала звук – жужжание, как огромный комар, только ниже тоном. Потом огонёк в небе, медленно плывущий, перемигивающийся.

– Птица, – сказал я в рацию, как нас учили по «политре». – Наблюдаю птицу. Висит над сектором.

– Принято, – ответили с той стороны. – Высотная?

– Похоже.

– Если снизится – в блиндаж. И не дёргайтесь.

Мы сидели, слушали жужжание. Пельмень прижался к стене блиндажа и молчал. Впервые я видел его серьёзным, без улыбки.

– Дед, – шепчет, – а они нас видят?

– Не знаю. Если повезёт – нет.

Повезло. Через полчаса птица улетела. Жужжание стихло, и стало так тихо, что заложило уши.

Политра – отдельная наука. Нас учили: никаких «я», «ты», «он». Только позывные. Никаких «вижу дрон» – только «наблюдаю