Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

отдаленный монастырь под смотрение разумного начальника с таким определением, чтоб там невозможно было ему развращать ни письменно, ни словесно слабых и простых людей». Церковников включали в суды над важными государственными преступниками, которых приговаривали к лютым наказаниям. И только в этом пункте церковь была непреклонна: ни в деле царевича Алексея Петровича (1718), ни в деле Мировича (1764), ни при осуждении Пугачева и его товарищей (1774–1775) включенные в суды иерархи церкви не подписали смертных приговоров, ссылаясь на запрет церковных соборов выносить приговоры в светских судах.

Светская власть не считалась со статусом монастырей и относилась к ним как к тюрьмам, ссылая туда в заключение и в работы светских преступников, часто больных и искалеченных на пытках. Подобное пренебрежение к иночеству вызывало протест терпеливых ко многим унижениям своего статуса членов Синода, которые жаловались, что от этого «монашескому чину напрасная тщета происходит». За покорность церковников светская власть возвращала сторицей — без ее гигантской силы и могущества официальная церковь никогда бы не справилась со старообрядчеством. А именно старообрядцы признавались церковью как заклятые враги, недостойные пощады. Горделивое утверждение некоторых историков о том, что в России XVII–XVIII веков не было ужасов инквизиции Западной Европы, требует значительных корректив. Действительно, церковных судов, подобных инквизиции католической церкви, у нас не было, но их роль исправно исполняли органы политического розыска, как и все государство, взявшее на себя функции защиты православной веры в ее единственной официальной версии. В этом очерке нет возможности подробно рассматривать весь многосложный инквизиторский процесс, который велся над старообрядцами, но он был полностью скопирован со светского политического процесса, был так же пристрастен. Светские, а еще больше духовные инквизиторы были весьма жестоки с религиозными противниками церкви. Это объяснялось необыкновенным упорством старообрядцев, их нежеланием подчиниться официальной церкви. Нераскаявшихся раскольников сжигали, подвергали всем позорным казням и ссылали на каторгу.

В России не было такого количества костров для еретиков, как в Западной Европе, но их заменяли «гари» (самосожжения), к которым своими грубыми, бесчеловечными методами официальная церковь и власти понуждали старообрядцев. Законодательство о старообрядцах имело неуклонную тенденцию к ужесточению, что видно по принятым законам конца XVII — первой половины XVIII веков, так и по проекту Соборного уложения 1700–1703 годов. Сохранились многочисленные свидетельства массовых облав старообрядцев, как диких зверей, воинскими командами. Конец XVII — первая половина XVIII века прошли под знаком — без преувеличения — тотального преследования старообрядцев. Своей бескомпромиссностью, жестокостью в многолетней борьбе с «расколом» официальная церковь способствовала, в сущности, подлинному расколу русского общества, превращению его части в париев и, одновременно, к отторжению от официальной церкви верующих народных масс, втайне всегда симпатизировавших старообрядческим мученикам. Одновременно наступление на раскольников как врагов веры и государства способствовало усилению фанатизма старообрядчества, вело старообрядцев к идейному застою, окрашенному эсхатологическими цветами ожидания конца света.

Действительно, старообрядцы были поставлены за грань человеческого и гражданского сообщества. Признавался только тот раскольник, который отрекался от своей веры и приносил унизительное покаяние. Остальные подвергались разнообразным репрессиям, их принуждали нести двойные повинности и налоги, им запрещали заниматься торговлей и другими видами деятельности. Старообрядцам не разрешали занимать мирские должности, свидетельствовать в суде, приводить к присяге, им не давали издавать, переписывать, хранить книги, читать и писать. Мужчинам предписывали носить на спине платья специальные красные четырехугольники — «козыри», а женщинам — позорные шапки с рогами. Особо зловещую роль в преследовании старообрядцев сыграли три церковных иерарха: архиепископ Нижегородский Питирим, а также Феофан Прокопович и Феодосий Яновский — руководители образованного в 1721 году Священного синода. Они особенно тесно сотрудничали с политическим розыском. Питирим был настоящим фанатиком борьбы с расколом. Он пытался одолеть старообрядческих старцев в религиозной дискуссии, которая сочеталась с шантажом и угрозами, умело вносил смуту в их среду, вылавливал наиболее авторитетных старцев, отправлял их в Петербург на допросы в Тайной канцелярии и Синоде. Почти с первого дня своей работы Синод стал фактически филиалом Тайной канцелярии. Феодосий был близким приятелем П. А. Толстого и А. И. Ушакова. И они очень часто прибегали к помощи Феодосия. Для содержания узников Синод имел свою тюрьму с колодничьими палатами, где людей содержали так же сурово, как в Петропавловской крепости: в оковах, в голоде, темноте и холоде. Была тюрьма и в Александро-Невском монастыре. Сюда, в эту подлинную вотчину Феодосия, привозили церковников, заявивших «Слово и дело» или обвиненных в «непристойных словах». Здесь их Феодосий и его подчиненные допрашивали, а потом передавали в Тайную канцелярию. Одновременно из Тайной канцелярии к Феодосию присылали пытанных в застенке и раскаявшихся раскольников. Феодосий должен был установить, насколько искренним было раскаяние не выдержавших мучений людей, и затем посоветовать приятелям, как с ними поступить. В деле священника Якова Семенова сохранилось мнение Феодосия, которое он объявил «в бытность в Канцелярии тайных розыскных дел» 2 декабря 1720 года: «Он, поп, в бытность в Москве, будучи в расколе, действовал по старопечатным книгам… и за такое его дерзновение, … надлежит его, … сослать в Соловецкий монастырь в земляную тюрьму для покаяния и быть ему до кончины жизни неисходно». Тайная канцелярия так бы и поступила, если бы колодник вскоре не умер в заточении.

После ссылки и заточения самого Феодосия в 1725 году, к чему приложил свою руку Феофан Прокопович, последний занял место не только главы Синода, но и главного сподвижника А. И. Ушакова в делах веры. До самой своей смерти в 1736 году Феофан тесно работал с начальником политического розыска. Он давал отзывы на старообрядческие письма и сочинения, участвовал в допросах, писал доносы, советовал Ушакову по разным вопросам, увещевал «замерзлых раскольников». В 1734 году Феофан долго увещевал старца Пафнутия, читая ему священные книги и пытаясь вступить с ним в беседу, но Пафнутий «наложил на свои уста печать молчания, не отвечал ни слова и только по временам изображал на себе крест сложением большаго с двумя меньшими перстами». При этом важно, что увещевание проходило в присутствии секретаря Тайной канцелярии Хрущова, и Пафнутию задавались вопросы чисто сыскного свойства — о местах поселения старообрядцев, о конкретных людях. Не достигнув цели, Феофан рекомендовал Ушакову поручить беседу со старцем архиепископу Питириму, но и этот опытный проповедник цели не достиг — Пафнутия увезли вновь в Тайную канцелярию и после допросов приговорили в 1736 году к битью кнутом и ссылке в монастырь, но потом приговор переменили, и преступника сослали на каторгу.

Как и Феодосий, Феофан не только боролся рука об руку с Толстым и Ушаковым за чистоту веры, но