Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

Афанасий мог не считаться с отводом Гедеона как надуманным и, независимо от поведения заключенного, составить «обыкновенную, обстоятельную, с ясным показанием записку», которую, за подписями всех следователей, надлежало послать в Петербург.

Конечно, не будем преувеличивать самостоятельность местных властей в расследовании политических дел. Как и в петровское время, вести допросы о «непристойных словах» им надлежало очень «окуратно». Когда в 1735 году начальник Сибирских заводов В. Н. Татищев стал рьяно расследовать дело ссыльного Егора Столетова о сказанных им и другими «непристойных словах», то из Тайной канцелярии его одернули и потребовали отчета, почему он без указа «в розыски важных дел вступил, в которые б вступать… не надлежало?». Татищев тотчас сообщил, что на допросах Столетова он запрещал преступнику говорить «именно непристойные слова» об императрице, а лишь записывал сам преступный факт произнесения таких слов: «О Вашем императорском величестве поносно говорил, котораго я в разспросе точно писать не мог и ему говорить запретил». Труднее всего Татищеву далось сочинение экстракта о деле: предстояло писать так, чтобы чего «не проронить», но и «излишняго не писать и ясно истину донести». Из дел Столетова (а потом и возбужденного Татищевым дела Давыдова) видно, что инициатива Татищева явно не поощрялась Ушаковым. И вообще большинство дел, начатых в провинции людьми несравненно менее влиятельными, чем Татищев, расследовались, как повелось при Петре I: арест изветчика, первоначальный, поверхностный его допрос, арест названных им людей и рапорт-отчет в Тайную канцелярию.

Типичным для 1730–1750-х годов является дело беглого солдата Анфиногена Смородова. В апреле 1732 года Тайная канцелярия получила доношение из Псковской провинциальной канцелярии о том, что содержавшийся в той канцелярии колодник Алексей Смородов «сказал за собою Государево слово и дело и в роспросе он, Смородов, показал, что знает он по первому пункту за тюремным целовальником Афанасием Курносовым, о котором-де и доказать подлинно может, в чем показал свидетелей тюремных караульщиков: Илью Копылова, да Силу (отечества и прозвища не показал), да подьяческую жену Мяхкову (имяни ж и отечества оной Смородов не показал же) и, по приводе в застенок он, Смородов, в роспросе и с пытки утверждался, что означенное за помянутым целовальником Курносовым знает». Получив этот рапорт из Пскова, Тайная канцелярия распорядилась: «Вышепоказанных изветчика Смородова и целовальника Курносова и свидетелей взять в Походную Тайную канцелярию и о присылке их в немедленном времени в Псковскую провинциальную канцелярию послать указ, а как присланы будут, и оных Смородова и Курносова роспросить обстоятельно, а против оного Смородова показания и означенных свидетелей роспросить же по заповеди Святаго Евангелия и под страхом смертной казни, и, буде между ними в чем учинитца с кем спор, и в том дать им очные ставки».

Мысль о предоставлении больших прав местным властям в расследовании некоторых политических дел не нашла отражения и в проекте разделов нового Уложения 1750-х годов о государственных преступлениях. Авторами этих разделов, как уже отмечалось выше, являлись сами инквизиторы, которые считали, что нужно сохранить прежний «фильтрационный режим» расследований на местах, и если губернаторам и воеводам, что «покажетца из дел что-либо сумнительное», то им «лучше, не чиня решения, для резолюции и решения … в Тайную канцелярию обстоятельно писать». При нарушениях этих предписаний местных администраторов предупреждали, что с ними поступят, как с преступниками. Поэтому «несмелые», на первый взгляд, действия псковского и иных местных воевод можно понять. Местных начальников, которые начинали расследование важных государственных преступлений, угнетала страшная ответственность. Они боялись допустить какую-нибудь роковую для их карьеры ошибку — узнать больше, чем им, скромным чиновникам, положено знать о «важности» дела. Одновременно они опасались и доноса на них самих как на тайных покровителей колоднику. Воевода, комендант или командир полка никогда не упускали из виду, что за непроворное исполнение следственных обязанностей, за необъяснимую затяжку дела их могли также наказать.

Этих и других опасностей возникало немало, поэтому воеводе казалось проще и безопаснее для себя арестовать изветчика, «окуратно», под битьем батогами, его допросить, есть ли у него что сказать в Тайной канцелярии (не узнавая при этом содержания доноса), затем сообщить об этом в столицу и смирно ждать указаний из Тайной канцелярии. Как производились эти допросы, видно из дела копииста Григория Порошина, начатого в Глухове в 1755 году. После объявления Порошиным «Слова и дела», глуховский комендант Делатур его секретно допросил. Порошин «сказал, что он, Порошин, Государево слово и дело за означенными гренодерами и солдатом заподлинно знает по первому пункту, в чем он под пристрастным троекратным роспросом, под битьем батоги утвердился».

Даже в екатерининские времена, когда уже не было «Слова и дела», а права губернаторов в расследовании государственных и иных преступлений значительно расширились, местные власти инициативы в расследовании не проявляли, требуя подробных пояснений и инструкций от центральной власти и ее представителей. Так было во время восстания Пугачева, так было и раньше.

В 1767 году в Архангелогородской губернской канцелярии началось, под общим контролем Петербурга, следственное дело по доносу монаха Никольского Карельского монастыря Филарета Батогова на митрополита Арсения Мациевича, который сидел под арестом в этом монастыре и позволил себе, в присутствии монахов и охраны, неуважительно высказываться об императрице. Все допросы участников дела губернская канцелярия свела в два экстракта — «под литерой „А“ и „Б“», причем в экстракт «Б» внесли показания, в которых содержалась «большая наиважность в рассуждении прописанных в них важнейших противных слов». Этот экстракт, как его черновик, так и беловик, писал, не доверяя канцеляристам, сам губернский прокурор Нарышкин. Перебелять экстракт ему помогали другие высокопоставленные «подьячие» — товарищи по губернскому присутствию. Из губернской канцелярии к делу допустили только губернского секретаря, который ведал как раз секретными делами.

По-видимому, дело Мациевича для архангелогородских губернских руководителей оказалось непривычным, они явно «сробели» и в доношении на имя императрицы писали, что «далее по сему делу, как оно в великой важности состоит, к следствию губернская канцелярия нe имеет смелости приступить без высочайшего Ея и.в. повеления», и что «губернаторские товарищи и прокурор, по рабской своей должности и присяге, во изыскании по сему секретнейшему делу истины и в скором и порядочном онаго производстве и окончания, столько от всего своего рабского усердия, денно и ночно старались, сколько их сил и разуму доставало… Если же в письме тех допросов и экстрактов или во всем производстве, при высочайшем Ея и.в. разсмотрении, усмотреть соизволите каковыя ошибки и неисправности, в том Архангелогородская губернская канцелярия просит милосердного прощения».

Православная церковь и политический розыск

История взаимоотношений церковных и сыскных органов —