Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

говорил те слова в пьянстве, когда ево караульной сержант бил палкою, в чем и подписался (в смысле — расписался в своем показании. — Е. А.)».

Так возникли три первых документа начала сыскного дела — рапорт сержанта (в данном случае он выступает как изветчик на изветчика, то есть заявляет о знании им «Слова и дела» не за собой, а за другим человеком), запись первого, предварительного показания изветчика, а также протокол заседания учреждения об этом допросе. Затем уже на основе протокола Комиссии составляли доношение в Тайную канцелярию, куда под караулом отправлялся и арестант. Итак, полномочия местных (как и центральных) властей можно условно назвать «полномочиями фильтрации». От руководителей учреждений требовалось, не добиваясь от изветчика полной информации о самом государственном преступлении («не выспрашивая о важности подлинно»), установить, действительно ли изветчик имеет серьезные основания для извета, или извет его «бездельный», вызванный иными, далекими от «защиты» чести государя и государственной безопасности соображениями. После этого местные начальники могли произвести необходимые по делу аресты. В 1729 году колодник Матвей Собинский, сидевший в Архангелогородской канцелярии, «вспросясь в канцелярию, просил, чтоб ево, по касающе муся до него делу, выслать в Москву, а при том говорил, долго ль ему быть под караулом, а буде его не вышлют, то есть за ним „Его и.в. слово и дело“». Собинского тотчас допросили и в доношении губернской канцелярии в Преображенский приказ об этом говорилось: «И того же числа в роспросе сказал „Его и.в. слово и дело“ подлинно за ним есть по второму и по третьему пунктам, а в какой силе те пункты состоят, того он не знает, a „Слово и дело“ приличествует к противности Его и.в. именным указом, о чем донесет на словах, где указом повелено будет».

Подозревая, что извет утомленного своим долгим сидением под стражей Собинского «бездельный», Преображенский приказ в своем ответе в Архангелогородскую канцелярию велел: «Означенного Собинского роспросить с подлинною очискою, секретно: какое за ним „Его и.в. слово и дело“ по второму и по третьему пунктам именно есть, понеже он. Собинской, в Архангелогороцкой губернской канцелярии в роспросе сказал, что в какой силе те пункты состоят, того де, он не знает, а показал (что] приличествует оное слово к противности Е. и.в. имянным указом и то „слово и дело“ к какой подлинно противности имянным указам приличествует и к каким имянным указом подлинно, и за кем он такую противность знает, и давно ль о том уведомился, чтоб о том о всем показал имянно». Завершался указ требованием: «Буде он, Собинской, о том о всем докажет и с чего буде покажется к важности, которое надлежит к следствию Преображенскому приказу, и его, Собинского, не выспрашивая о важности подлинно, прислать за крепким караулом в Преображенский приказ, а буде того ничего за ним не явитца, а покажет о других делах, и о том в Преображенской приказ писать немедленно».

И тем не менее, к концу петровского царствования местные органы власти (особенно по ходу реформы местного управления) стали получать несколько большие, чем раньше, возможностей в расследовании некоторых, особенно «маловажных» политических преступлений. Руководитель центрального сыскного ведомства, в зависимости от сути дела, направлял указ, требуя либо вывезти взятых по этому делу в столицу, либо уточнить обстоятельства извета, либо силами местных начальников довести расследование до конца и наказать виновных, либо, наконец, закрыть дело. 16 февраля 1724 года Архангелогородская губернская канцелярия получила указ из Первой тайной канцелярии о происшедшем застольном скандале с участием сосланного по делу царевича Алексея Петровича царевича Василия Алексеевича [потомка хана Кучума], который в застолье поссорился из-за своего титула с подполковником Стражиным. В указе Тайной канцелярии говорилось, что государь «указал, по именному своего величества указу, по присланной Архангелогоцкой губернии от вицегубернатора Петра Лодыжинского о словах Сибирского царевича Василья Алексеевича отписке не следовать, понеже те слова были в такой компании, в которой изветчики и ответчик были все шумны, где было и подполковнику Стражину, при таком шумном случае, неприлично многолетия упоминать не надлежало, чего и предь таких предерзостных слов при компаниях изветчикам и ответчику весьма опасатца».

Существенную роль в регулировании отношений розыска и местных учреждений сыграл указ императрицы Анны Ивановны от 2 февраля 1730 года. Согласно ему, на донос изветчику отводилось всего от одного до трех дней. Доносчиков, явившихся в течение этого срока в местные учреждения, надлежало «распрашивать секретно» самим губернаторам и воеводам. И если изветчики скажут, «что знают и доказать могут по 1-му пункту, то их самих, и на кого они доносят и единомышленников их брать, и под крепким караулом, присылать немедленно к Москве, в Наш Правительствующий Сенат». Ничего нового в законодательство внесено не было — власть вернулась к практике, утвержденной указом 1702 года. Зато в расследовании преступлений по 2-му пункту (о бунте и измене) новизна указа 1730 года очевидна: отныне губернаторы и провинциальные воеводы приобрели право «не допуская вдаль, разыскивать немедленно» такие дела, а также проводить аресты и даже пытки, регулярно извещая о ходе дела Сенат. В целом, закон 1730 года не остался на бумаге. Местные власти получили некоторый доступ к «важным», секретным делам.

В 1735 году сидевший под караулом в Вологодском каменном монастыре схизмонах [монах, наложивший на себя дополнительные тяжелые ограничения] Гедеон (известный опальный церковный деятель Георгий Дашков) сказал караульному, что «имеет за собою Государево дело и хочет о том объявить приехавшему на Вологду губернатору или воеводе, или кто от них прислан будет поверенный, а в Синоде и Вологодскому епископу о том доносить он не может для того, что за Синодом и Вологодским преосвященным имеет немалое подозрение». Получивший рапорты караула вологодский епископ Афанасий послал отчет о происшедшем в Синод, из которого вскоре получил выговор за нарушение законов о розыске. Оказывается, что он, получив сообщение о извете Дашкова, был обязан «в самой краткой скорости» (т. е. немедленно. — Е. А.), в присутствии «знатных персон» секретно «допросить письменно, со обстоятельством, со всякою подлинною очискою» (то есть с составлением подробного, достоверного протокола. — Е. А.) изветчика, «какое он, Гедеон, за Святейшим Синодом и Вологодским епископом имел немалое подозрение и о прочем, к тому надлежащем».

Для записи того допроса Афанасию требовалось иметь при себе «секретаря доброго, который бы оной допрос произвесть мог порядочно и по произведении, и по написании того допросу, велеть тому Гедеону к нему приложить руку, и при том же подписаться своеручно» как самому, так и трем назначенным к слушанию архимандритам, а также секретарю. В указе Синода говорилось, что