Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

офицер и пригласил следовать за ним к генерал-директору полиции Н. П. Архарову. И далее началось то, что часто описывают люди, становившиеся жертвами бессудных расправ: причину вызова к начальнику полиции ему не объяснили, в приемной Архарова вскоре оказались брат мемуариста полковник Массон, а также неизвестный им однофамилец, который не менее братьев был смущен этим внезапным приглашением. Архарова не было на месте, дежурный офицер не выпускал их, никаких пояснений не давал. Так, в тревоге и томлении, они просидели до позднего вечера. Когда, наконец, явился из дворца Архаров, на недоуменные вопросы братьев он отделался какими-то общими фразами, ссылаясь на волю императора, и приказал братьям явиться завтра…

Попав в подобное странное положение, человек начинал метаться и искать содействия у друзей, знакомых, сослуживцев. В 1727 году А. Д. Меншиков, почувствовав близость своего падения, пытался предупредить свою погибель. Он безуспешно искал встречи с императором Петром II, писал дружественнопросительные письма вице-канцлеру А. И. Остерману (который втайне и подготовил крушение «полудержавного властелина»). Когда же 8 сентября 1727 года ему объявили домашний арест, то сочинил жалобную челобитную царю, прося его освободить из-под ареста «памятуя речение Христа-спасителя: да не зайдет солнце во гневе Вашем». Потом он послал во дворец вымаливать ему пощаду свою дочь Марию — невесту царя, а также жену, написал послания сестре царя великой княгине Наталье Алексеевне, своим коллегам по Верховному тайному совету. Да и потом, после высылки 10 сентября 1727 года в Ранненбург и до самой ссылки в Сибирь в апреле 1728 года, он неустанно посылал различным деятелям письма с просьбой о помощи и содействии, заставлял свою жену и дочерей писать к женам и дочерям этих сановников. Стоит ли говорить, что никто ему не помог. Получив в начале апреля 1740 года запрет ездить ко двору, устремился по «благодетелям» и кабинет-министр Артемий Волынский. Временщик Бирон — главный его погубитель, кабинет-министра не принял, а фельдмаршал Миних в помощи Волынскому отказал. Вот и Массон в отчаянии поехал к своему давнему знакомому, Алексею Аракчееву, который некогда служил под командой его брата Массона-старшего и был с ним в хороших отношениях. Но на просьбу замолвить словечко у государя входивший тогда в силу временщик сказал, что взял себе за правило не мешаться в чужие дела и, зевая, удалился почивать. В этом также состояла логика опалы. Каждый думал о себе, и все, как прокаженного, сторонились вчерашнего счастливца. «Куда девались искатели и друзья? — вспоминала в своих мемуарах Н. Б. Долгорукая первые дни опалы семьи Долгоруких в 1730 году. — Все спрятались и ближние, отдалече меня сташа, все меня оставили в угодность новым фаворитам, все стали уже меня боятца чтоб встречу с кем не попалась, всем подозрительно. Лутше б тому человеку не родитца на свете, кому на время быть велику, а после прийти в несчастье: все станут презирать, никто говорить не хочет!» Поддерживать опального человека, ходатайствовать за него и даже ездить к нему считалось крайне опасным. Для этого требовалось большое мужество и даже самопожертвование, на которое царедворцы в большинстве своем способны не были. К опальному Волынскому по-прежнему ездил только граф Платон Мусин-Пушкин. Потом в Тайной канцелярии его с пристрастием допрашивали, зачем он, зная об опале кабинет-министра, к нему все-таки ездил.

Почувствовав приближение опалы, сам человек стремился избежать встреч и разговоров, которые могли бы бросить на него тень и усугубить гнев государыни. Екатерина II вспоминала об обстоятельствах, предшествовавших опале Лестока в 1748 году. «По вечерам императрица собирала двор у себя в своих внутренних апартаментах, и происходила большая игра. Однажды, войдя в эти покои Е. в., я подошла к графу Лестоку и обратилась к нему с несколькими словами. Он мне сказал: „Не подходите ко мне!“ Я приняла это за шутку с его стороны, намекая на то, как со мной обращались, он часто говорил мне: „Шарлотта! Держитесь прямо!“ Я хотела ему ответить этим изречением, но он сказал: „Я не шучу, отойдите от меня!“ Это меня несколько задело, и я ему сказала: „И вы тоже избегаете меня“. Он возразил мне: „Я говорю вам, оставьте меня в покое“. Я покинула его, несколько встревоженная его видом и речами. Два дня спустя, в воскресенье, причесывая меня, мой камердинер Евреинов сказал мне: „Вчера вечером граф Лесток был арестован и, говорят, посажен в крепость“. Тогда одно только название этого места уже внушало ужас».

Тревожные мысли терзали человека, над головой которого нависла гроза царского гнева. Он напряженно вспоминал все обстоятельства своей жизни за последнее время, думал о тех, кто мог бы ему навредить. Массон, подумав, что все дело возникло из-за неосторожных высказываний старшего брата (вспомните допрос Архарова), и что ему лично ничего не угрожает, устремился во дворец к своему покровителю, графу Н. И. Салтыкову. Массон был дружен с его сыновьями. Вельможа, выслушав Массона, сразу же сказал, что положение молодого человека неважное: «Не заблуждайтесь на этот счет, — сказал мне граф, — я нынешним вечером был зван два раза к императору, собственно по поводу вас. Он вас считает человеком опасным, и дело вашего брата тут ни при чем: оно не делает разницы во мнении императора». «Но какое же преступление мое? В чем я обвиняюсь?» — воскликнул Массон. Салтыков отвечал словами, которые применимы к большинству известных случаев государевой опалы: «Достаточно того, что император вас подозревает и не доверяет вам, а я при этом не могу поручиться за ваши политические мнения».

Между тем состояние «подозрения» было видом государственного преступления, а человек, ставший «подозрительным», преследовался как преступник, причем он мог и не знать, в чем же состоит причина недоверия к нему самодержца. Массон и его брат, как и другие люди, попавшие в их положение, без конца и на все лады перебирали различные причины высочайшего неудовольствия. Они вспоминали каждое свое неосторожно сказанное слово, подозревали окружающих в интригах, но могли так до конца своей жизни и не узнать истинную причину государева гнева. «Я был осужден, — пишет Массон, — не бывши обвиненным и даже допрошенным: меня оставили в полнейшей неизвестности о причинах моего задержания, так что уже сам я вынужден был искать их или в разборе собственных, совершенно невинных поступков, или предполагать эти причины в необъяснимом предубеждении императора. Был ли я жертвою политической его подозрительности по отношению к его сыну или простого каприза? Этого я не знал, да и не знаю и до сих пор». Через несколько дней после высылки мужа жена Массона подстерегла Павла I возле Зимнего