Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

дворца и со словами «Правосудия, государь! Молю о правосудии мужу, не о помиловании!», бросилась наперерез императору, сидевшему на лошади. И все равно ничего в судьбе ее мужа не прояснилось. «Ваш муж и его брат виноваты — отвечал Павел I, — а я люблю порядок у себя в империи. Отойдите прочь, если не хотите попасть под ноги моей лошади». Императора не разжалобило даже то, что несчастная женщина ухватилась за узду лошади, а потом упала в обморок.

«Размышления эти, — пишет Массон о первых днях опалы, — не давали мне покоя, так что я вдруг вскочил с постели перебирать свои бумаги, чтобы уничтожить из них все, какие могли бы показаться подозрительными и повредить мне или моим друзьям…» Массон давно жил в России, поэтому поступал совершенно правильно. Особенно тщательно он изорвал свой дневник, в который заносил заметки и наблюдения о жизни двора. Дневниковые записи, рукописи записок и книг, а также письма обычно становились самыми опасными уликами при разоблачении государственных преступников.

За 56 лет до этого также поспешно жег бумаги перед арестом Артемий Волынский. На вопрос следователей, почему он сжег черновики своего проекта, и какое их содержание, Волынский отвечал, «что оне мне более не были нужны», но потом признался, что опасался неприятностей, если его черновики кому-то попадут на глаза и ему «причтется». Дело в том, что в них было немало черновых отрывков проекта о «поправлении государства». Поэтому Волынский опасался, что неудачно выраженная в отрывках мысль может при следствии ему повредить. Тогда же он сжег и перевод с латыни книги Юста Липсия, которую считал для себя «опасной»[34]. И это правильно — внимание следователей привлекали все заметки на полях прочитанных преступником книг, все выписки. Подследственного начинали спрашивать, зачем он читал эти книги, зачем конспектировал, и в чем смысл каждого значка и пометы на полях. В 1748 году по ночам свои бумаги перебирал и почувствовавший близость опалы Лесток. Часть бумаг он уничтожил, а часть передал знакомому дипломату. Жег бумаги или передавал их друзьям накануне ареста в 1757 году и погубивший ранее Лестока канцлер России А. П. Бестужев-Рюмин. Нет сомнений, что избавлялись от архива все, кто ждал ареста, ибо потом, на следствии, каждая строка письма, записки, черновика тщательно изучались в поисках «подозрительного», и, как уже сказано выше, на все следовало дать полный, «чистосердечный» ответ. Как подозрительную поняли следователи строчку из письма адъютанта Лукьяна Камынина, который писал из Рижского гарнизона, куда его «задвинули» своему приятелю в Петербург. Камынин назвал себя «пропащий, скукой мучимый человек». Невинные личные записи становились уликой, вели людей к смерти на эшафоте и каторге.

Много тяжелых минут пережил до рокового стука в дверь попавший в Петропавловскую крепость в 1779 году по обвинению в банковской афере Г. С. Винский. Его воспоминания передают нарастающее напряжение, которое предшествовало аресту. Винский пишет, что поначалу он, столичный шалопай, прожигавший жизнь на деньги, полученные из банка под залог, пропускал мимо ушей все разговоры и слухи о начавшемся следствии по этому делу. В августе приятель Соколов рассказал ему, что комиссия под руководством А. И. Терского — обер-секретаря Сената и доверенного человека генерал-прокурора А. А. Вяземского, открыла свою работу в Петропавловской крепости, и что «в равелине Св. Иоанна, в казематах, с великою поспешностию строят много чуланов, что, кроме Кашинцова (обвиненного в банковском подлоге поручика. — Е. А.) и его товарищей, взято уже в комиссию еще несколько людей, касательно банка. Обо всем я слушал весьма равнодушно. В сентябре глухо начали поговаривать о сей комиссии в городе; догадывались, что открыт важный заговор, ибо по строгости не другое что могли заключить. К концу сентября и в начале октября стали люди видимо пропадать: иной, поехавши в гости, остался там навсегда; другой, позванный к своему генералу, исчез невидимо, из гвардейских полков многие — в безвестную команду [отправлены]».

8 октября Соколов рассказал Винскому, «что в крепость уже множество натаскано», чем слегка насторожил беззаботного гуляку. На следующий день его уже как следует напугал слуга соседа — офицера Брещинского, прибежавший к Винскому с рассказом о том, что утром за его барином приехал аудитор от командира генерала Салтыкова, и барин не вернулся не только к обеду, но и к вечеру, и что нет его и до сих пор. Слуга бегал к генералу на дом, побывал у всех знакомых Брещинского — «нигде не видали и не слыхали». «Ах, сударь, — плакал слуга, — наведайтесь вы, не узнаете чего-нибудь?» — «Хорошо, мой друг, я иду со двора, постараюсь». А между тем сам думаю: «Черт возьми наведыванье, как бы самого не зацепили, не лучше ли от этого штурму куда-нибудь уклониться? Но как оставить жену? Куда ехать? И с чем ехать? Невольное раздумье и глупое надеяние удерживали меня в моей беспечности». Через три дня Винский рано утром отправился к Соколову «наведаться о дальнейших движениях комиссии» и — «нашел весь его дом в слезах и сетовании — он в ту ночь был взят и увезен. Болтнувши несколько слов скорбящим во утешение, я поторопился оставить сие плачевное место и, идучи с сжатым сердцем обратно в город, рассуждал: „Соколова взяли, по одному наименованию берут, не мудрено и мне быть взяту“». Размышления молодого человека были основательны — поколения русских людей, знавших почерк политического сыска, видели в арестах достаточно четкую схему: брали людей «одного наименования», т. е. рода занятий, службы, одного круга общения, увлечений. В деле Винского «наименованием» стала «золотая молодежь», гулявшая по кабакам на взятые в банке под залог деньги. Эти повесы были знакомы между собой, что для завсегдатаев злачных мест вполне естественно.

Однако чаще всего схемы при арестах никакой не было — следователи, получив одобрение верховной власти, арестовывали главных «злодеев», допрашивали их, и дальше хватали всех, кого называли на допросах и после пыток подследственные. Так и возникала схема. В ней была своя логика, которая основывалась на двух главных положениях. Во-первых, при расследовании политических дел действовал принцип, выраженный в инструкции императрицы Анны Ивановны А. И. Ушакову: «До самого кореня достигнуть». Во-вторых, следствие признавало, что всякое преступление против государства невозможно без «причастников», и задача следователей — выявить их круг, обнаружить преступное сообщество. Подробнее об этом будет сказано ниже. В итоге, когда начинались большие процессы, город замирал в ожидании арестов и репрессий. Секретарь саксонского посольства Пецольд писал 4 июня 1740 года по поводу расследования дела Волынского: «У одних замешан враг, у других родственник, у третьих приятель, и почти