Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

на зловещую тайну, окружавшую его ведомство, благорасположение государыни, а также непомерные амбиции выходца из низов, дослужившегося до тайного советника. Его боялись, и мало кто старался выступать против его воли. Г. Р. Державин описывает свою стычку с Шешковским по одному из сенатских дел, на полях которого были проставлены пометы рукой Шешковского. «Шешковский был в отличной доверенности у императрицы и у Вяземского по делам Тайной канцелярии. Как и сие дело следовало прежде Сената в страшном оном судилище…, то, взяв на себя важный присвоенный им, как всем известно, таинственный, грозный тон, зачал придираться к мелочам…» «Слушай, Степан Иванович, — сказал ему неустрашимо Державин, — ты меня не собьешь с пути мнимою тобою чрезвычайною к тебе доверенностью императрицы и будто она желает по известным тебе одному причинам осудить невиновного. Нет, ты лучше мне скажи, какую ты и от кого имел власть выставлять своею рукою примечания, которые на деле видны, осуждающие строже, нежели существо дела и законы обвиняемого и тем, совращая сенаторов с стези истинной, замешал так дело, что несколько лет им занимались и поднесли к императрице нерешенным?» Шешковский затрясся, побледнел и замолчал, а потом был вынужден уступить Державину. Отрывок хорошо передает черты характера Шешковского и то, что для оспаривания его мнения Державину потребовалась неустрашимость — свойство личности воина, шедшего в бой.

Легенды приписывают Шешковскому также роль иезуитствующего ханжи, своеобразного палача-морализатора, который допрашивал подследственных в палате с образами и лампадками, говорил елейно, сладко, но в тоже время зловеще: «Провинившихся он, обыкновенно, приглашал к себе: никто не смел не явиться по его требованию. Одним он внушал правила осторожности, другим делал выговоры, более виновных подвергал домашнему наказанию». То, что Шешковский приглашал к себе домой для внушений — было по тем временам дело обычное: многие сановники, особенно генерал-прокурор и высшие чины полиции, несмотря на официальный запрет Генерального регламента, «вершили дела» дома, в том числе и розыскные. Известно, что в 1777 году солдата Ивана Андреева — «Голштинского герцога» — допрашивали в доме генерал-прокурора. Там же вели расследование и о «непристойных словах» бригадира Федора Аша, Федора Кречетова. Подтверждаются и сведения анекдотов о ханжеских нравоучениях Шешковского, которые снискали ему среди жителей Петербурга кличку «Духовник». Книгопродавец Г. К. Зотов, привлеченный к следствию по делу Радищева, на допросе 6 июля 1790 года показал, что после первого допроса в Тайной экспедиции «приходили к нему многие незнакомые люди и спрашивали ево: „Был ли ты у Духовника?“ Он, Зотов, спрашивал: „У какого?“ Они ответствовали: „У Шешковского“. Я-де им говорил, что никогда не бывал и его не знаю, а они ему на сие говорили: „Врешь ты, дурак. Мы знаем, что был“». Одна из легенд рассказывает о том, что императрица Екатерина II, возмущенная невоздержанностью генеральши М. Д. Кожиной, предписала Шешковскому высечь проказницу: «Она всякое воскресенье бывает в публичном маскараде, поезжайте сами, взяв ее оттуда в Тайную экспедицию, слегка телесно накажите и обратно туда доставьте со всякою благопристойностью». Узнать наверняка, было ли такое происшествие на одном из петербургских балов, мы не можем. Но знаем, что Шешковский имел дела с дамами света — выше упомянуто дело Натальи Пассек, для встречи с которой был послан в Москву Шешковский. Главнокомандующий Москвы П. Н. Волконский писал императрице 13 октября 1774 года: «Обыкновенно здесь, всемилостивейшая государыня, всякое дело (слухи. — Е. А.) больше умножают, как оно в самом деле есть, а по большей части барыни. Я уже многим принужден был мораль толковать; кажется поосторожнее стали в болтаньях своих».

Известно также, что весьма гуманная и терпимая к проделкам своих подданных Екатерина II, следовавшая девизу «Будем жить и дадим жить другим!», иногда вдруг взрывалась и вела себя как суровый хранитель нравственности в стране, как истинный глава церкви, уподобляясь своим мелочным предшественницам: «помещице Ивановне» — императрице Анне Ивановне или «тетушке» Елизавете Петровне. В этом проявлялись и традиция полицейского государства, которому есть дело до всего, чем заняты его подданные, и традиции патерналистической самодержавной власти, носитель которой выступал в роли отца (или матери) Отечества, заботливого, но строгого воспитателя подчас неразумных детей — подданных, и просто ханжество, каприз, плохое настроение государыни. Сохранились письма императрицы разным людям, которым Екатерина, по ее же словам, «мыла голову» и предупреждала с нешуточным гневом самодержицы Всероссийской, что за продолжение подобных действий или разговоров она может употребить свою власть самодержицы и заслать ослушника и «враля», куда Макар телят не гонял. Известно, как сурово обошлась императрица с графом П. Ф. Апраксиным, который увез из дворца фрейлину Елизавету Разумовскую и тайно с ней обвенчался, за что был сослан «под начало» в монастырь. Воспитывала она и других своих подданных: поэта А. П. Сумарокова, тайного действительного советника Андрея Бестужева-Рюмина и других.

При Екатерине II следили за нравственностью жителей столиц, как из высшего света, так и из низов. В Тайной экспедиции и полиции об этом собирали сведения. Из дела Г. С. Винского следует, что при выяснении одной банковской аферы в 1779 году по всему Петербургу стали забирать в Петропавловскую крепость (в качестве подозреваемых) молодых людей, соривших деньгами и ведших «рассеянную жизнь». Сведения о таких повесах, по-видимому, были уже известны перед их арестами Шешковскому. Не случайно, что первое, о чем подумал один из участников дела Григорий Винский, попав в крепостной каземат и почувствовав, что его начинают раздевать, был страх: сейчас будут сечь. Опасения Винского были небезосновательны: наибольшую известность в обществе Шешковскому принесли его сеансы «домашнего наказания». Легенда гласит: «В кабинете Шешковского находилось кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло и как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению хозяина, вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресел и замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предполагать того, что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслом опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло, обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок и с креслом поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки. Но, несмотря на эту тайну, молва разносила имя Шешковского и еще увеличивала действия его ложными прибавлениями. Во все царствование Екатерины II он был для всех страшным человеком: одно напоминание о нем многих приводило в ужас».

Сама техническая идея опускающегося под пол кресла была известна задолго до Шешковского — подъемные столы использовались для