Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

делу Гурьевых и Хрущова, которые упорствовали и отказывались «вспомнить», от кого они слышали «непотребные слова». Императрица настаивает, что нужно дать им два дня на воспоминания и при этом отмечает: «А нехудо, между тем, Шешковского еще послать к ним для увещевания: авось он их приведет в признание». Известно, что дело Гурьевых и Хрущова кончилось эшафотом на Красной площади, поэтому Шешковский, по-видимому, помог арестантам «вспомнить» имена их информаторов.

Главнокомандующий Москвы князь А. А. Прозоровский, писавший Шешковскому льстивые письма, сообщал 4 мая 1792 года по поводу дела арестованного Н. И. Новикова: «Жду от Ея и.в. высочайшаго повеления и сердечно желаю, чтоб вы ко мне приехали, а один с ним не слажу. Экова плута тонкаго мало я видал. И так бы мы его допросили, у меня много материи, о чем его допрашивать». Как видим, Прозоровский признает авторитет Шешковского в сыскном деле. Отправляя по указу императрицы Новикова в Петербург, Прозоровский 13 мая писал Шешковскому: «Птицу Новикова к вам отправил, правда, что не без труда вам будет е ним, лукав до бесконечности, бессовестен, и смел, и дерзок». По-видимому, Шешковский был согласен с Прозоровским, который в письме 14 августа отвечал Степану Ивановичу: «Верю, что вы замучались, я немного с ним имел дела, да по полету уже приметил, какова сия птичка, как о том и Е. в. донес». Понятно, из чего проистекали трудности «работы» с одним из умнейших и образованнейших людей того времени Новиковым как у не блиставшего талантами Прозоровского, так и у малообразованного Шешковского — уличить Новикова в преступлениях оказалось весьма непросто, да и задание императрицы оказалось для них чрезвычайно сложным. Студент Невзоров, проходивший по делу Новикова, вспоминал, как в Алексеевском равелине Шешковский расспрашивал его товарища Колокольцева «от чего произошла французская революция, сие чудовищное произведение кровопийственной философской просвещенной политики», и какое участие в этом принимали масоны.

В письме 15 марта 1774 года к генералу А. И. Бибикову — руководителю Следственной комиссии в Казани, Екатерина ставила деятельность руководимой Шешковским Тайной экспедиции в пример Бибикову, возражая против расспросов «с пристрастием»: «При расспросах какая нужда сечь? Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами ни одного человека при допросах не секла ничем, а всякое дело начисто разобрано было и всегда более выходило, нежели мы желали знать». И здесь мы возвращаемся к легендам о Шешковском. Из них неясно: были ли пытки в Тайной канцелярии, или их все-таки не было? Екатерина II, как мы видим, писала, что пытки в ведомстве Шешковского не допускались, сын же А. Н. Радищева — не самый, конечно, беспристрастный в этом деле человек, — сообщал, что Шешковский «исполнял свою должность с ужасною акуратностию и суровостью. Он действовал с отвратительным самовластием и суровостью, без малейшего снисхождения и сострадания. Шешковский сам хвалился, что знает средства вынуждать признания, а именно он начинал тем, что допрашиваемое лицо хватит палкой под самый подбородок, так что зубы затрещат, а иногда и повыскакивают… обвиняемый при таком допросе не смел защищаться под опасением смертной казни. Всего замечательнее то, что Шешковский обращался таким образом только со знатными особами, ибо простолюдины были отдаваемы на расправу его подчиненным. Таким образом вынуждал Шешковский признания. Наказания знатных особ он исполнял своеручно. Розгами и плетью он сек часто. Кнутом он сек с необыкновенной ловкостью, приобретенною частым упражнением».

Наказание плетьми в Тайной канцелярии.

Сын Радищева Шешковского никогда не видел, и начальник Тайной экспедиции представлялся им садистом, могучим кнутобойцей, каким он на самом деле не был. Наоборот, «как теперь помню, — говорил один ветеран екатерининских времен другому, — его небольшую мозглявую фигурку, одетую в серый сюртучок, скромно застегнутый на все пуговицы и с заложенными в карманы руками». Думаю, что Шешковский был страшен тем, чем страшны были людям XVIII века отец и сын Ромодановские, П. А. Толстой, А. И. Ушаков, А. И. Шувалов. Он, как и они, олицетворял государственный страх. Точно известно, что самого сочинителя «Путешествия из Петербурга в Москву» ни плеть, ни кнут не коснулись, но, по рассказам сына, он упал в обморок, как только узнал, что за ним приехал человек от Шешковского. Когда читаешь письменные признания Радищева, его покаянные послания Шешковскому, наконец, написанное в крепости завещание детям, то этому веришь — Радищевым в Петропавловской крепости владели страх, подчас истерическая паника. Вероятно, свои ощущения от встреч с Шешковским он и передал сыну. При этом вполне возможно, что Радищев не был трусом и истериком. «Увещевая» узника, попавшего к нему, Шешковский грубил, угрожал, унижал, а возможно, и давал легкие тумаки или, действительно, тыкал тростью в подбородок, как описал это сын Радищева. Для людей небитых (а А Н. Радищев уже взрос под защитой сословных привилегий и выучился за границей) такого обращения было достаточно, чтобы перепугать их, заставить каяться и порываться, прощаясь с жизнью, писать детям завещание.

Нельзя исключить и того, что Шешковский, который через тяжкий и унизительный канцелярский труд вышел из подьячих Сибирского приказа в тайные советники, который обладал такой могущественной властью над людьми и пользовался доверием государыни, не без наслаждения измывался над оробевшими столбовыми дворянами, либералами, «нашалившими» светскими повесами, писателями, от которых, как считали в сыске, всегда — «один вред и разврат». Эти нежные, избалованные люди никогда до этого не нюхали воздуха казематов Петропавловский крепости и после недельного сидения в каземате представали перед Шешковским с отросшей бородой и со спадающими штанами — как их принимали в крепости, будет сказано ниже; и «мозглявый» начальник Тайной экспедиции казался им могущественным исчадьем ада, символом той страшной для частного человека силы государства, которая, слепая и неумолимая, может сделать с любым человеком все что угодно.

Шешковский был человеком очень информированным. В анекдоте Карабанова сказано, что «он везде бывал, часто его встречали там, тде и не ожидали. Имея, сверх того, тайных лазутчиков, он знал все, что происходило в столице: не только преступные замыслы или действия, но и даже вольные и неосторожные разговоры». В этом рассказе нет ничего выдуманного или преувеличенного — информация через добровольных и тайных агентов приходила в политический розыск всегда. Наверняка Шешковский ею пользовался и передавал сведения императрице. Иначе трудно объяснить, откуда государыня была так прекрасно осведомлена о личных делах многих придворных, чем объяснить ее обширные знания того, что говорят в столице, в народе, в высшем свете. Конечно, сведения об этом она получала от придворных сплетников, статс-секретарей, прислуги, но также и от Шешковского. Могущественная власть Шешковского опиралась