Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Мороза. В Ростове мы распрощались. Часть народа поехала по своим делам – кто на такси до Волгограда, кто на перекладных до Краснодара. Мы обменивались номерами, обещали звонить, писать. Но уже тогда, в глубине души, каждый знал: мы больше никогда не увидимся. Война соединяет, мир разъединяет. Я пересел на автобус до Москвы. А оттуда – на поезд до Питера. Плацкарт, нижняя полка, запах туалета и кипятка. Рядом оказалась бабулька с сумками, полными яблок. Она долго вглядывалась в мой малиновый костюм, потом спросила:

– Сынок, ты с войны?

Я замялся. Напутствие особого отдела ещё звучало в голове.

– С вахты, бабушка.

– С какой вахты? – не отставала она. – Вон у тебя глаза не вахтёрские. Вахтёры так не смотрят. Они сонные, а у тебя взгляд… как у волка.

Я промолчал. Она вздохнула, достала яблоко и протянула мне:

– На, поешь. Свои, из сада. Антоновка, самая полезная.

Я взял яблоко. Оно пахло домом, детством, мирной жизнью. И вдруг так защемило сердце, что я едва сдержал слёзы.

– Спасибо, бабушка.

– Кушай, сынок. Выздоравливай.

Я улыбнулся. Выздоравливать – это хорошо. Это правильно.

В поезде я пересчитал деньги. Зарплата грела душу. За всё время, проведённое там, я почти не тратил – негде было. И сейчас в кармане лежала сумма, от которой у гражданского человека глаза бы на лоб полезли.

Я достал коробки с медалями, разложил на столике. Бабка с интересом разглядывала:

– И много их у тебя?

– Хватает.

– А чего они все одинаковые?

– Это не одинаковые, – улыбнулся я. – Это разные. Просто похожи.

Она покачала головой:

– Тяжело вам там было.

– Бывало, – ответил я. – Но сейчас уже всё.

Ночью я не спал. Смотрел в окно, на пролетающие мимо огоньки станций, на тёмные поля, на редкие фонари. И думал: как же там, дома? Что изменилось? Кто меня ждёт? В кармане лежала фотография. Жена, дочь. Моя семья. Та, ради которой я выживал. Та, которая ждала. Я верил, что вернусь героем. В моей любимой присказке, которую я повторял пацанам в окопах: «Вся грудь в орденах, весь зад в шрамах». Слова оказались материальны – зад действительно был в шрамах, и грудь в орденах. Ирония судьбы.

Часть вторая

Дом, которого не было

Я приехал в Питер ранним утром. Город встречал серым небом, моросящим дождём и суетой вокзала. После тишины дороги это было оглушительно.

Жена с дочерью ждали на перроне. Мы обнялись, и я почувствовал, как они дрожат. Не от холода – от напряжения. От того, что я наконец вернулся.

– Ну что, поехали домой? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Они переглянулись. Жена отвела глаза.

– Послушай, там такое дело… – начала она.

– Потом, – перебил я. – Сначала домой. Я три года этот дом строил. Хочу увидеть.

Мы сели в такси. Я смотрел в окно на знакомые улицы и чувствовал, как внутри разливается тепло. Сейчас откроется калитка, я войду в свой дом, лягу на свой диван, и наконец-то всё будет хорошо. Машина остановилась у калитки. Я вышел, вдохнул воздух. Пахло сыростью и почему-то запустением.

– Странно, – сказал я. – Вроде недавно косил…

Жена молчала. Дочь смотрела в землю. Я открыл калитку и пошёл по дорожке. Сердце колотилось как бешеное. Сейчас откроется дверь, выйдет… Я поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Я вошёл. В прихожей пахло чужими людьми. Чужим табаком, чужими духами, чужой жизнью. Из кухни доносились голоса. Я пошёл на звук.

Картина, которую я увидел, достойна кисти Сальвадора Дали. За моим столом, на моих стульях, пили мой чай моя тёща и мой пасынок. Тёща, с которой мы никогда не ладили, сидела в моём любимом кресле, развалившись, и смотрела телевизор. Пасынок – сын моей покойной жены, взрослый мужик, адвокат, как он любил подчёркивать, – листал какие-то бумаги. В углу стояли мои вещи, сваленные в кучу. Спортивная сумка с документами была разорвана, содержимое валялось на полу.

– О, явился, – сказала тёща, увидев меня. – А мы уж думали, ты там и остался. Местами своими любуешься?

– Что здесь происходит? – спросил я. Голос звучал странно, будто не мой.

– А то, – ответил пасынок, вставая. Он был выше меня, моложе, увереннее. – Дом теперь мой. Бабушка оформила дарственную. Всё моё. Ты ничего не докажешь, чеков у тебя нет, документы… – он кивнул на кучу на полу. – Некоторые, к сожалению, испортились. Сами понимаете: сырость, небрежное хранение…

Я шагнул вперёд. Тёща вскочила, загородила проход:

– Не подходи! Я полицию вызову! Ты кто такой? Ты где был? А мы тут жили, дом сохраняли, пока ты там по окопам прятался!

– Я его строил, – сказал я. – Три года. Своими руками. Каждый кирпич, каждое бревно.

– Был твой, – усмехнулась тёща. – А теперь мой. И я тебя выкину как тряпку. Вместе с твоими медальками. И с этой… – она кивнула на мою жену, стоящую в дверях, – и с этой тоже. Нечего тут всяким… Она добавила слово, такое, после которого разговаривать дальше было бессмысленно. Я стоял посреди собственной кухни и смотрел на этих людей. Пасынок, которого я когда-то таскал на плечах. Тёща, которой я помогал с ремонтом. Они смотрели на меня волками: чужими, злыми, голодными.

– Вали отсюда, – сказал пасынок. – По-хорошему вали. Я адвокат, я в системе. Ты кто? чевэкашник, который пошёл на Москву с бунтом. Тебя же никто не защитит.

– Я не преступник, – сказал я.

– А кто докажет? – усмехнулся он. – У тебя документов нет. У тебя ничего нет. Ты никто. Иди, пока я добрый.

Я повернулся к жене. Она стояла, прижимая к себе дочь, и плакала.

– Забери нас отсюда, – прошептала она. – Пожалуйста.

Я кивнул. Подошёл к куче вещей, собрал то, что уцелело. Пасынок следил за мной взглядом, готовый в любой момент вмешаться. Мы вышли. На улице моросил дождь. Мы стояли у калитки втроём, с маленькой сумкой, в которой поместилось только самое необходимое. Остальное – документы, награды, одежда, вещи – осталось там, в доме, который я строил три года.

– Куда теперь? – спросила дочь.

– Найдём, – ответил я. – Не впервой.

Мы сняли комнату в общаге – маленькую, тесную, с общим туалетом и кухней на этаже. Но это было наше. Первую ночь я не спал – лежал на продавленном диване, смотрел в потолок и думал. Вспоминались слова особого отдела: «Мы вас вытаскивать не будем». Вспоминался железный голос из горячей линии: «Это ваши проблемы». Вспоминался Тринашка: «Я пришёл сюда за отношениями». Только сейчас я понял, что он имел в виду.

Первые звонки друзьям. Телефон с тремя номерами остался в доме. Я пытался дозвониться по старым контактам, но никто не отвечал. А те, кто отвечал, слышали мой голос и быстро находили повод закончить разговор.

Один друг, с которым мы собирались отдыхать на острова, ответил сразу:

– Гвоздь! Ты живой! Слушай, мы на островах с подругой, давай прилетай, отдохнёшь. Я тут всё организую.

Я прилетел. Через два дня он свалил вместе