Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

тонкими, почти невесомыми столбиками. Ещё лежали тела. Наши, чужие – теперь уже не разобрать. Всё смешалось: кости, металл, бетон, дерево, человеческое и нечеловеческое. Но сквозь битый кирпич, сквозь искореженный металл, сквозь всё это месиво пробивалась зелень. Тонкая, настойчивая, живая. Травинки, цветы, даже какие-то кустики – они лезли из-под обломков, тянулись к солнцу, к жизни, назло всему.

– Смотри, – сказал водила. – Жизнь пробивается.

– Ага.

В голове стояли картинки из школьного учебника. Сталинградская битва. Руины, дым, солдаты. Мамаев курган, дом Павлова, фонтан «Детский хоровод». Никогда в жизни не мог подумать, что я сам окажусь в такой войне. Полномасштабной, с танковыми прорывами, с артподготовками, с ковровыми бомбардировками. Что буду смотреть на город, которого больше нет. Мы не просто воевали. Мы участвовали в чём-то, что останется в истории. В чём-то, что будут изучать в школах. Если, конечно, захотят изучать правду. Если правду вообще когда-нибудь изучают.

Мне показали завод шампанских вин. Знаменитое место, которое хохлы превратили в неприступную крепость. Подземелья, где могли разъехаться две машины. Тоннели, цеха, склады, лабиринты, бункеры. Завод, созданный для праздника, для радости, для шипящего игристого, для свадеб и юбилеев, для любви и счастья, стал заводом смерти. В его подвалах ещё стоял запах пороха, крови, сырости и чего-то сладковатого, то ли вина, то ли тлена. То ли надежды, которая здесь же и умерла. Я ходил по этим коридорам и думал о том, сколько же здесь полегло. Сколько наших, сколько чужих. И ради чего? Ради клочка земли, который через год снова зарастёт травой? Ради города, которого больше нет? Ради идеи, которую каждый понимает по-своему?

– Глупо всё это, – сказал я вслух.

– Что глупо? – спросил водила.

– Всё. Война. Смерть. Этот завод. Шампанское и трупы. Праздник и ад. Жизнь и смерть. В одном месте.

Он пожал плечами:

– Не нам решать. Наше дело – воевать. А рассудит история.

– История? – усмехнулся я. – Историю пишут победители. А мы – всего лишь строчки.

– Но строчки, которые никто не вычеркнет.

Дальше мы уходили. Куда – неизвестно. Слухи летали всякие: на Киев, на Одессу, на Харьков, ещё куда-то. Говорили, что первый ШО – штурмовой отряд – уже сняли и он уехал готовить новую базу. Своих не бросаем, но куда – секрет. Военная тайна.

Группа 200 работала сутками. Везли пацанов в чёрных пакетах. Своих и чужих – всех собирали. Из лесополос, из окопов, из землянок, из-под обломков, из воронок, из подвалов. Везли, чтобы отправить в последний путь. На Родину. Домой. К матерям, которые так и не дождались. Я смотрел на эти машины и думал: сколько же их? Сколько наших полегло здесь? Сколько матерей получат похоронки? Сколько жён останутся вдовами? Сколько детей вырастут без отцов, глядя на фотографии и пытаясь представить голос? И каждый раз вспоминал Шурупа. С его дыркой в затылке и ящиком БК рядом. И его забытый автомат, который он так и не научился беречь как жену. И его удивлённые глаза, смотрящие в небо.

Мы уходили одними из последних. Машины походили на цыганские кибитки – забитые скарбом, ящиками, оружием, какими-то вещами, трофеями, палатками, спальниками. Всё, что нажито непосильным трудом, грузили и увозили. Куда? Неважно. Главное – подальше. Нас провожали соседи из Министерства обороны. Стояли, смотрели, как мы грузимся, и говорили:

– Вы нас бросаете?

Мы матерились в ответ, длинно и витиевато, с использованием всех известных нам слов и выражений:

– А где вы были, когда могли помочь артой? Где вы были, когда мы просили поддержки? Тогда бы не полегло столько. Ах, у вас приказ был не вмешиваться? Приказ, говорите? Ну теперь разгребайте сами. Это ваша земля теперь. Ваши окопы. Ваши проблемы. Ваши трупы.

Кто-то из наших даже снял видео: наше командование оставляет пару бойцов, которые постоят за министерских, если что. Шутка, конечно. Но в каждой шутке есть доля правды. И доля горечи. В Клещеевке грузились днём. Прямо посреди поля. Такого не было никогда – обычно только ночью, под покровом темноты, без света, без шума, без лишних движений. Но сейчас было как-то всё равно. Война заканчивалась. Для нас. По нам ни одного прилёта. Ни одного. Странно. А с боков, справа и слева, шёл бой. Там оставались те самые бородачи-тиктокеры и министерские. Добивали, дозачищали, доделывали то, что мы начали. И вдруг из громкоговорителя – голос. Хохляцкий, с характерным выговором, с хрипотцой, с металлическими нотками:

– Музыканты уйдут – вам всем хана! Слышите? Всем хана! Без них вы никто!

Мы переглянулись. Усмехнулись.

– Знают, гады, кого бояться, – сказал кто-то.

– А то, – ответил другой. – Мы тут год воевали. Мы тут каждый метр кровью полили. Как не бояться?

– Пусть боятся, – сказал Семёныч. – Это хорошо, когда враги боятся. Значит, не зря.

Мы уходили. Мы выполнили свой приказ. Первый ШО уходил с достоинством.

Часть третья

Миссия

Мы больше года побеждали. Говорят, мясными штурмами, заваливая врагов своими телами. Может, и так. Я не считал. Я просто делал своё дело. Просто жил, как умел. Просто старался не умереть и не дать умереть тем, кто рядом. Мы сражались, как в былые войны. Со всем миром. Со всеми этими легионами, о которых я раньше смотрел видео с голливудскими героями. «Блэк Уотер», Французский иностранный легион, польские наёмники, американские инструкторы, британские снайперы – все они были здесь. И все они ушли. Кто ногами, кто вперёд ногами. Мы доказали в очередной раз: мы лучшие. И нас лучше не трогать. Как говорил Александр Невский: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет». Слова старые, а смысл вечный. И неважно, с каким мечом – с римским гладиусом, с немецким тесаком, с натовским автоматом или с американским дроном.

Потом я услышал фразу из СМИ. США и Европа заявили после очередной революции в одной африканской стране: они признают новое правительство этой республики, если из неё выйдет Вагнер. Вы представляете? Не если прекратятся убийства. Не если будут соблюдаться права человека. Не если проведут демократические выборы. Не если освободят политзаключённых. А если из страны выйдет Вагнер. Это было доказательство. Того, что всё не зря. Того, что мы стали силой, с которой считаются. Того, что наш чёрный флаг с оскалом черепа и лозунгом «Кровь, отчизна, отвага» внушает страх врагам. И уважение. А страх и уважение – это почти одно и то же в политике.

– Слышь, Гвоздь, – сказал Семёныч, когда я рассказал ему об этом. – А ведь на наших медалях написано: «За спасение Российской армии и чести России». Значит, спасли. Отстояли.

– Как триста спартанцев?

– Типа того. Только спартанцы все погибли, а мы – нет. Мы ещё поживём. Некоторые из нас.

– Некоторые, – согласился я. – Каждый десятый.

– Значит, мы с тобой