Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

нём не было ничего бандитского – обычный русский мужик, с усталыми глазами и тяжёлыми руками, которые, казалось, помнили каждый кирпич, каждую тачку, каждый этап. В госпитале познакомились на осмотре. Он разделся, а на нём живого места нет – весь в татуировках, синих, древних, с замысловатыми узорами. Врач, видавший всякое, и тот обалдел. На что Семёныч заявил:

– Я не пересидок какой-то. Так, 34 года. От звонка до звонка.

Как только возвращался в деревню – тут же поножовщина. Причём я вроде за справедливость, за оскорблённых, но срок мне, как рецидивисту. И так всю жизнь.

– Понимаешь, Гвоздь, – говорил он мне, когда мы сидели вечерами на «Стекляшке», – я там, на зоне, закон знал. А здесь, на гражданке, закона нет. Там понятно: ты украл – ты ответил. Ты убил – ты сядешь. А здесь… здесь всё по-другому. Здесь можно украсть и не ответить. Можно убить и остаться на свободе, если ты богатый. Я такой жизни не понимаю.

Так случилось, что последние дни службы мы провели вместе. Вместе выезжали в Бахмут и Клещеевку. Сдружились. Он как охотник в тайге: у него всегда всё есть – патроны, гранаты, спички, перец, соль, даже сушёное мясо в мешочке. Всё при себе, в разгрузке, в карманах, за пазухой. Говорил: «В тайге без запаса нельзя. Здесь тоже тайга, только стреляющая». Каждое утро в шесть мы встречались с ним на «Стекляшке». Смотрели на гражданских – их было человек шесть, которые по разрешению командиров проходили через нашу базу на комбинат. Они шли, не глядя на нас, сосредоточенные, деловые, с термосами и свёртками. А мы с Семёнычем стояли, пили чай из кружек и обсуждали новости, которые узнавали от связистов.

– Слышь, Гвоздь, – говорил он, – а ведь они нас не замечают. Как будто мы не люди, а столбы.

– Может, и не замечают, – отвечал я. – У них своя жизнь.

– Жизнь, – усмехался он. – У них жизнь, а у нас… выживание.

Однажды он нашёл яму – старый шурф, заполненный водой. В ней водились караси. Откуда они там взялись – загадка. Может, ещё с мирных времён остались, может, кто-то запустил. Пацаны из такелажников смастерили удочку из подручных материалов: леску из парашютной стропы, крючок из канцелярской скрепки, поплавок из пенопласта. Мы с Семёнычем сидели на рассвете у этой ямы, смотрели на поплавок и молчали. Война гремела где-то далеко, а здесь был мир. Тишина, только комары звенели.

– Знаешь, – сказал он однажды, – я за 34 года никогда не ловил рыбу просто так. Только в лагерях, когда заставляли на трудозонах. А тут – для души.

– Нравится?

– Да. Спокойно. Как будто и нет войны.

Поймали штук пять за всё время. Маленькие, но красивые, с золотистой чешуёй. Отпускали обратно – пусть живут.

– Пусть живут, – повторял Семёныч. – Как и мы.

Часть четвёртая

Ливень

Это случилось неожиданно. Как всё на войне. День был обычный: душный, серый, тяжёлый. Небо висело низко, как мокрая вата, придавливая к земле и без того уставших людей. Мы с Семёнычем сидели на «Стекляшке», лениво переговаривались, смотрели на террикон, где всё так же бродили фазаны – наглые, жирные, совершенно не обращающие внимания на войну. Семёныч крутил в руках пачку сигарет, я грыз сухарь, оставшийся от вчерашнего пайка. Вдруг ветер переменился. Он рванул так, что пыль взметнулась столбом, закрутилась воронкой и понеслась по территории, срывая с верёвок сушившееся бельё.

– Будет дело, – сказал Семёныч, щурясь на горизонт. – Тайга так перед паводком дышит.

И через минуту началось. Я никогда такого не видел. Это была не просто стена дождя – это была стена воды. Сплошная, серая, непроницаемая. Казалось, кто-то огромный опрокинул небо, и вся вода, что в нём копилась, хлынула разом, не спрашивая разрешения. Первые секунды мы просто стояли, не в силах верить. Потом рванули под навес, едва успев. Вода обрушилась с такой силой, что земля загудела. Через пять минут дороги превратились в реки. Вода неслась по территории, смывая всё на своём пути. Пустые ящики, банки, окурки, чей-то брошенный бушлат – всё понеслось вниз, к оврагу, кружась в мутных потоках.

Мы стояли под навесом и смотрели, как мир вокруг нас меняется на глазах. Дождь барабанил по железу с такой силой, что разговаривать было невозможно. Семёныч только покачал головой и показал большой палец: мол, видел? Ливень кончился так же внезапно, как начался. Минут через двадцать всё стихло. Выглянуло солнце, и мир засиял чистотой, какой я не видел здесь никогда. Пыль смыло, грязь смыло, даже воздух стал прозрачным, как стекло. Каждая травинка, каждый камешек, каждая трещина в асфальте были видны до мельчайших подробностей.

– Ни хрена себе, – сказал Семёныч, выходя из-под навеса и оглядываясь. – Прямо как в тайге во время паводка. Там тоже так бывает: час ливня – и реки выходят из берегов.

Я смотрел на эту картину и думал. Почему-то захотелось сравнить это с войной. Может, она тоже когда-нибудь кончится так же внезапно? Может, она смоет всю грязь, которая накопилась за эти годы? Может, она отмоет то, что скрыто?

– Смотри, Гвоздь, – Семёныч ткнул пальцем в сторону террикона. – Фазаны-то, гады, все на месте. Переждали где-то.

И правда, фазаны уже выбирались из укрытий, отряхивались, расправляли крылья. Один, особенно наглый, даже вышел на дорогу и принялся клевать что-то в луже.

– Живучие, – усмехнулся я.

– Все живучие, – ответил Семёныч. – Кто выжил.

Мы закурили. В воздухе пахло озоном и мокрой землёй. Где-то далеко снова заговорила артиллерия, но здесь, на «Гайке», было тихо.

– Знаешь, – сказал я, – мне кажется, этот ливень – как война. Смоет всё лишнее, а останется только то, что важно.

– Что, например? – Семёныч посмотрел на меня с интересом.

– Например, люди. Вот ты, например. У тебя 34 года за плечами. А здесь ты… другой.

– Какой?

– Нормальный. Человек.

Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу своей тяжёлой рукой.

– Ладно, философ. Пошли карасей ловить. После такого ливня они должны быть активные.

Мы пошли к его яме. Караси и правда клевали как бешеные. Вода в шурфе поднялась, стала мутной, но рыба словно обезумела от свежести. Мы поймали штук десять, но всех отпустили.

– Пусть живут, – сказал Семёныч, глядя, как последний карась скрывается в глубине. – Как и мы.

– А мы? – спросил я.

– А мы пока живы. Значит, надо жить.

Часть пятая

Ночные происшествия

Однажды ночью я стоял на посту на «Стекляшке». Семёныч вышел покурить, пристроился рядом, опершись о косяк. Молча стоим, ночь, звёзды – такие яркие, что кажется, рукой достать. Тишина, только где-то далеко стрекочет дрон. И вдруг – фары. Машина идёт со стороны террикона. Медленно, осторожно. Мы напряглись, я подумал, у меня крыша поехала. Я уже приготовился докладывать, и тут разглядел: такси. Настоящее такси, с шашечками на боку, с зелёным огоньком на крыше!

Я потерял дар речи. Семёныч выронил самокрутку.

– Твою мать, – выдохнул