Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

завались! Я пока в туалет полз, думаю, дай загляну. А там – ящики! Целые! И никто не охраняет!

– А автомат где?

Он похлопал себя по бокам, по спине, по груди. Посмотрел на пустые руки, на ремень, на котором ничего не висело. Улыбка сползла с лица медленно, как снег с крыши на солнце.

– Забыл, – сказал он тихо, совсем тихо, почти шёпотом.

– ЧТО?! – хором заорали мы.

– Забыл, – повторил он, уже громче, но с оттенком вины, как провинившийся школьник. – Там, в блиндаже, оставил, когда ящики брал.

– Ты голову свою не забыл? – спросил Семёныч, подходя ближе и нависая над ним, как скала. – На переднем автомат из рук не выпускают! Это тебе не Молькино с его учебными стрельбами! Это война, Шуруп! Здесь за ошибки убивают!

Он стоял, понурив голову, как побитая собака. Потом резко развернулся и снова пополз в ту сторону.

– Стой! – крикнул я. – Куда?!

– За автоматом, – донеслось из темноты. – Я быстро.

– Быстро он, – проворчал Семёныч. – Быстро только кошки родятся.

Арта работала без перерыва. Снаряды ложились то справа, то слева, то совсем рядом, обдавая нас комьями земли и осколками, которые вгрызались в брёвна перекрытия с мерзким чавкающим звуком. Мы сидели в нише, в маленькой землянке, вжавшись в стенки, и ждали ночи. Ждали наката. Ждали того, что будет.

Шуруп приполз через час. Весь в грязи, с автоматом на шее и с ещё одним ящиком на плече. Тяжело дышал, но глаза горели, как у кота, который стащил сметану.

– Есть! – выдохнул он, ставя ящик и падая на колени. – И автомат нашёл, и ещё один ящик прихватил. Там их много, но больше не утащил.

– Молодец, – сказал я. – Только больше так не делай.

– А чего? – удивился он. – Нормально же всё.

– Нормально – это когда ты со стволом и с БК одновременно. А когда ты бегаешь туда-сюда, как заяц, – это не нормально. Это глупость. Это везение.

Он кивнул, но по глазам было видно – не понял. Для него это была игра. Страшная игра, где на кону стояла жизнь, но игра. Азарт. Вызов. Как в компьютерном квесте.

– Шуруп, – позвал его Семёныч. – Слышь, Шуруп. Ты запомни на всю жизнь: автомат – это твоя жена. С ним спать, с ним есть, с ним в туалет ходить. Понял?

– Понял, – улыбнулся он. – Жена, говорите? А если жена надоест?

– Не надоест, – ответил я. – Потому что с другой женой быстро вдовцом станешь. Или вообще без жены.

Он засмеялся. И мы засмеялись. В тесноте, под грохот разрывов, мы смеялись над его глупостью и его удачей. Потому что смех на войне – это тоже оружие. И броня.

Ночью началось. Осветительные ракеты висели в воздухе почти постоянно. Они падали медленно, заливая всё вокруг белым, мёртвенным светом. Казалось, наступил не просто вечер, а какой-то бесконечный день, только холодный, чужой и безжалостный. Тени от людей и техники метались, вытягивались, исчезали, появлялись снова. Мы пошли в накат. Бежали, стреляли, падали, вставали, снова бежали. Я потерял счёт времени, потерял чувство пространства, потерял себя. Было только одно: вперёд, вперёд, вперёд. И чтобы рядом были свои. Шурупа я видел мельком. Он бежал справа, сжимая автомат как положено, и лицо у него было сосредоточенное, взрослое. Игра кончилась. А потом, когда рассвело, нас сняли. Пришёл приказ: отходить на «Гайку». Дальше наша помощь не нужна. Кто-то другой будет добивать, кто-то другой будет ставить флаг, кто-то другой будет пожинать лавры. Мы перебежками, по одному, отходили назад. И вдруг в одной из ямок я увидел Шурупа. Он лежал лицом вниз. Автомат рядом, на ремне. Ящик с БК рядом. И дырка в затылке. Аккуратная такая, маленькая, почти незаметная, из которой всё ещё сочилась кровь, тёмная на сером фоне.

– Шуруп, – позвал я. – Шуруп!

Он не ответил. Я перевернул его. Глаза открыты, смотрят в небо, в которое уже вползал рассвет. И в них застыло удивление: как же так? Я же только пришёл. Я же ещё ничего не успел. Я же только начал играть в эту игру.

– Нашёл-таки автомат, – сказал Зима, подошедший сзади.

– Нашёл, – ответил я.

Мы стояли и молчали. Секунду, минуту, вечность. Потом кто-то сказал:

– А ведь без его БК мы бы, может, и не отбились. Выходит, нам фартануло. А ему нет.

– Выходит так.

Потом до нас дошёл слух. Странный, страшный, непонятный. Говорили, что Шурупа обнулили. Не снайпер, не осколок, не мина. А свои. За то, что покинул позицию, когда он за БК ползал. Правда это или нет – не знаю. На войне не всегда поймёшь. Война всё спишет? Или война всё припомнит? Может, это был снайпер. Может, действительно свои. Может, просто случайность. Может, его свои же и подстрелили, приняв за врага в темноте. Я думал о нём долго. О том, что мы даже не познакомились толком. Не поговорили по душам. Не выпили вместе. Просто ехали в одной машине, сидели в одном блиндаже, и он исчез. Как не было. А ведь без его ошибки, без его дури, без его бесшабашности нам бы не хватило боеприпасов. Он принёс нам жизнь ценой своей.

– Такие, как он, – сказал Семёныч, когда я рассказал ему эту историю, – они и есть настоящие герои. Не потому что хотели, а потому что не думали. Просто делали.

– А его обнулили?

– Кто знает? Может, обнулили. Может, снайпер. Теперь уже не важно. Важно, что мы помним.

– И что его звали Шуруп.

– Шуруп, – усмехнулся Семёныч. – Смешной позывной для героя.

– Самые смешные позывные у самых лучших бойцов. Пельмень, Шуруп, Септик… Все они там, наверху, теперь смеются.

– Надеюсь, – сказал Семёныч. – Надеюсь, там есть где посмеяться.

Часть вторая

Победители

Дни тянулись медленно. Май вступал в свои права. Воздух прогревался, пахло зеленью, цветами, жизнью. И всё это смешивалось с запахом гари, пороха и смерти, создавая тот особый аромат войны, который не спутаешь ни с чем. Аромат, который въедается в одежду, в волосы, в кожу, в память. Нас больше не срывали на прорывы. Слухи ходили разные, но в главном сходились: Бахмут наш. Взяли.

Через несколько дней я попросил водилу:

– Слышь, подбрось до Бахмута. Хочу посмотреть.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего:

– Там же ещё не остыло. Там ещё стреляют. Там трупы не убраны.

– Знаю. Хочу. Сам не знаю зачем. Но хочу.

– Ладно, садись. Только быстро там. И без глупостей.

Дорога была знакомой до боли. Каждая кочка, каждый поворот, каждый блокпост. Я мог бы проехать её с закрытыми глазами, на ощупь, по запаху. Но водила не гнал, как обычно. Может, потому что уже не надо было спешить. Может, потому что тоже чувствовал что-то. Может, потому что молча прощался с этими местами.

Бахмут встретил развалинами. Они ещё дымились. Кое-где дым поднимался прямо из-под обломков, смешиваясь с пылью и гарью, поднимаясь в синее майское небо