Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

сумасшедшая, пробивая даже спекшийся от взрывов грунт. На территории, где, казалось, ничего живого не могло быть по определению, пробивались какие-то зелёные ростки. Они смотрели на нас укоризненно, мол, вы тут стреляете, взрываете, дымите, а жизнь своё берёт. И ничего вы с этим не сделаете. Запах мая смешивался с запахом гари, соляры и ещё чего-то неуловимого, что называется войной. И в этой странной смеси, как в забористом коктейле, было что-то пьянящее, от чего кружилась голова. Или, может, не от запаха, а от постоянного недосыпа и хронического чувства, что ты уже мёртв, но почему-то продолжаешь двигаться.

День Победы приближался. Для одних он был праздником с георгиевскими ленточками, салютами и парадами. Для других – просто датой в календаре, лишним выходным. А для нас, здесь, в окопах, он был надеждой. Надеждой на то, что всё это когда-нибудь кончится. Что мы доживём. Что вернёмся. Но в воздухе витал не только запах весны. Витал слух. Тот самый, который рождается неизвестно где, разносят неизвестно кто, но который почему-то всегда оказывается правдой. Или почти правдой. На войне вообще всё относительно. Слух о том, что вот-вот, ко Дню Победы, мы возьмём Бахмут.

– Слышь, Гвоздь, – сказал Семёныч, когда мы сидели и грели чай на сухом горючем. – Там такие разговоры… Флаг уже готовят. Чёрный, с черепом. Над Бахмутом поднимут. Видел бы ты этот флаг – на нём череп прямо в тебя смотрит, будто говорит: «Ну что, допрыгались?»

– Флаг – это хорошо, – ответил я, помешивая ложкой в кружке и глядя, как таблетка сухого горючего догорает синим пламенем. – Флаг – это символ.

– Ага. Только мы его не увидим. Не до флагов будет. Нас опять в мясорубку кинут.

– Может, и не кинут.

– Кинут, – уверенно сказал Семёныч. – Я эти разговоры знаю. Как запахнет победой – так сразу всех до последнего поднимают. Чтоб кровью полит был каждый метр. Чтоб было чем гордиться.

Он как в воду глядел. Мы уже сбились со счёта, сколько было попыток. Одна за другой, одна за другой, как волны, накатывающие на берег, только берег этот был из человеческой плоти и крови. Поднимали всех до последнего. Тех, у кого нет открытых ран, тех, кто ещё мог держать автомат, тех, кто просто был жив и мог передвигаться самостоятельно. Бросали на прорыв снова и снова.

Я сидел у входа на «Стекляшке», смотрел, как солнце садится за террикон, и думал о том, сколько ещё таких закатов мне суждено увидеть. Фазаны, наши постоянные соседи, всё так же бродили по склонам, совершенно игнорируя войну. Жирные, наглые, они чувствовали себя хозяевами положения. Один особо крупный, с роскошным хвостом, подошёл совсем близко, уставился на меня чёрной бусинкой глаза и выдал такое «ку-ка-ре-ку», что я чуть не поперхнулся чаем.

– Ишь, разгулялись, – сказал подошедший сзади Зима. – Прямо как у себя дома.

– А они и есть у себя дома, – ответил я. – А мы тут гости.

– Надоело быть гостем, – вздохнул Зима. – Хочется уже хозяином где-нибудь побыть. Хотя бы в собственной квартире.

– Будет тебе квартира, – усмехнулся я. – Если доживёшь.

В тот последний выезд нас собрали быстро. Как всегда, без лишних разговоров, без прощаний, без сантиментов. Просто команда по рации – и в кузов. Даже чай допить не успели. Из Молькина в этот раз привезли пополнение на машинах. Старых «Уралах», видавших виды, с брезентом, прожжённым в нескольких местах. Они выпрыгивали из кузовов, молодые, зелёные, с круглыми глазами, и озирались по сторонам, пытаясь понять, куда попали и что теперь будет. Одного из них, совсем пацана, бросили в нашу группу. Он подошёл, поздоровался, представился:

– Шуруп.

Мы переглянулись.

– Шуруп? – переспросил Семёныч. – Это почему ж тебя так обозвали?

Пацан смутился, покраснел так, что даже уши засветились:

– Да компьютер так выбрал. При подписании. Говорят, бывает хуже. У нас в группе был Тормоз, был Сопля, был даже Утюг. А я вот Шуруп.

– Бывает, – усмехнулся я. – У нас вон Пельмень был. Царствие ему небесное.

– А чего он? – спросил Шуруп, и глаза его стали ещё круглее.

– Сердце не выдержало. На бегу. Пулемётчик, БК много взял, сердце и не выдержало.

Пацан задумался. Видно было, что он пытается переварить информацию, но пока не очень получается. Глаза горят, руки трясутся мелкой дрожью, но виду не подаёт, держится молодцом. Сидит на ящике, сжимает автомат так, будто это его единственная связь с жизнью, будто отпустит – и сразу всё кончится.

– Ты это, – сказал я. – Автомат из рук не выпускай. Никогда. Даже в туалет с ним ходи. Понял?

– Понял, – кивнул он энергично.

Но по глазам было видно: ничего он не понял. И не мог понять. Тому, что в учебке учат, – одно. А здесь, на передке, жизнь учит совсем другому. И экзамены тут без права на пересдачу. Мы высадились за пять километров от линии. Дальше – только ногами. Только бегом. Только под обстрелом. Я таких окопов раньше не видел. Линия тянулась метров на пятьсот, не меньше. С блиндажами, с ходами сообщения, с нишами, с укреплениями, с пулемётными гнёздами, с наблюдательными пунктами. Настоящая крепость, вырытая в земле, выстроенная из брёвен и мешков с песком. Всё это было сделано руками людей, которые потом здесь же и полегли.

Мы добежали затемно. Успели. А потом началось. По нам работало всё, что только может стрелять и убивать. Миномёты всех калибров и видов. Артиллерия. Пулемёты. Снайперы. Казалось, сам воздух звенел от металла, свистел, визжал, выл, как стая голодных волков. Хохлы чувствовали приближение большого наката. Чувствовали нутром, как звери чувствуют землетрясение за минуту до того, как земля начинает ходить ходуном. И не давали головы поднять. Высунешься – и всё, прощай, мама.

– Лежать! – орал командир. – Не высовываться! Прижались к земле и не дышите!

А надо было. Надо было таскать БК, надо было готовиться к ночной атаке, надо было жить. И умирать. И тут мы хватились. Шурупа нет. Исчез. Растворился. Как сквозь землю провалился. Как не было.

– Где пацан? – спросил Зима.

– А хрен его знает, – ответил кто-то. – Может, в воронку свалился. Может, накрыло сразу, и не заметили.

Мы переглянулись. Искать под таким огнём – самоубийство чистой воды. Решили ждать. Вдруг выползет. Через полчаса он появился. Вылез откуда-то сбоку, из дыма, из пыли, из самого пекла. Тащит два ящика с боеприпасами. Весь в грязи, мокрый от пота, но на лице – счастливая улыбка до ушей. Будто не под обстрелом, а на свидание с любимой девушкой сходил, да ещё и с подарком.

– Ты где был, Шуруп, мать твою? – заорал я, когда он ввалился в нашу нишу.

– Там, – он махнул рукой в сторону, где всё ещё ухало и грохотало. – Метров пятьдесят, блиндажи старые. Там этого добра – хоть