Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

не отступить до последнего. Мы слушали о том, что ждёт нас там, на той стороне таблички. И пока не представляли. Хотя и говорили: «Да что нам? Мы прошли такое и живы. Авось и там пройдём». Потом, когда я всё-таки уезжал, Тринашка был уже мёртв. Я стоял на крыльце «Стекляшки», смотрел, как грузятся новобранцы. Они были такие же, как мы когда-то: зелёные, испуганные, но с горящими глазами, в которых читалась смесь страха и любопытства.

Им предстояло пройти через то, через что прошли мы, или не пройти. Им предстояло узнать, кто они на самом деле. Ко мне подошёл парень, позывной Компас. Он только что приехал, ещё пахло от него гражданской жизнью, мылом и свежим бельём.

– Слышь, – сказал он, закуривая. – А это правда, что каждый десятый возвращается?

– Правда, – ответил я. – Инструктор не врал.

– А ты который?

– Я уже не считаю. Я просто живу. Каждый день как последний.

Он кивнул, затянулся глубоко, выпустил дым в серое небо.

– Я тоже хочу жить. Очень хочу.

– Тогда держись своих. И не думай о том, сколько осталось. Думай о том, что есть сейчас. И слушай, что старшие говорят.

Я вспоминаю «Гайку», террикон, где всё ещё бродят фазаны, беззаботные и красивые. Перед глазами – вид на странную конструкцию, похожую на небоскрёб из металла. На клуб с выбитыми стёклами, заколоченными фанерой. На вагоны, ползущие по путям, на людей в спецовках, которые даже не подозревают, что живут рядом с адом, что ад – он вот он, за забором. И думаю о Тринашке. О его словах про отношения. Про то, что здесь мы нашли то, чего не было там: братство, понимание, смысл. Может, это и есть главное: не количество прожитых дней, а то, с кем ты их прожил. И с кем готов умереть. И про шашлык, который мы так и не съели. Тот самый, недожаренный, но такой желанный, такой родной.

Чувствую запах формальдегида и смерти, который не выветривается ничем. Снится Тринашка, который шутит про номера на ботинках и ржёт так, что стены дрожат.

Просыпаюсь, трогаю жетон на шее. Он холодный, металлический, с буквой В.

Вагнер.

Музыкант.

Мы играли до конца.

А фазаны всё ходят по террикону. Ждут, когда мы вернёмся.

Десять процентов

Я всё ещё на войне. Хотя, казалось бы, должен быть уже дома. Гайка. Госпиталь, реабилитация, физические разминки, занятия по выезду на передовую – всё это звучит как санаторий, но с одним маленьким нюансом: по тревоге ты должен через пять минут быть готовым выехать на очередной прорыв. И когда по рации звучит знакомый приказ: «Все, кроме тех, у кого открытые раны» – ПВД пустеет мгновенно.

Остаётся только охрана. Хоть вешай табличку, как в Великую Отечественную: «Все ушли на фронт». Только вместо «фронт» – «передок». Через пару дней начинают возвращаться потихоньку. Сначала ГСМ – без топлива никуда. Потом связисты – а как без них? Потом кладовщики – надо же кому-то БК выдавать. И жизнь снова течёт своим чередом. До очередного прорыва, атаки или наката. Здесь, на ПВД, как нигде, открываются люди. Каждый день – сплошной поток: одни туда, другие обратно. Те, кто остаются – те самые десять процентов, про которых говорили в учебке. Мы встречаемся, расходимся, снова встречаемся. Приходят разные. От слова совсем. С опытом и без. С разными принципами, разными богами, разными понятиями о жизни. И что удивительно – здесь, под постоянным прицелом, все эти различия стираются, как старая краска под струёй пескоструя. Остаётся только одно: человек ты или не человек. И здесь это видно сразу.

Люди

Абдулла и компания

Приходят мусульмане. Приезжие с разных республик, ведь отслужив, получаешь гражданство. Часть из них – настоящие воины, такие, какими должны быть воины ислама. Про одного такого, позывной Абдулла, рассказывали. Он один мог держать оборону. Когда наши прорвались к нему, он с четырьмя ранениями лежал за пулемётом, а вокруг – поверженные враги и погибшие сослуживцы. Он сутки перевязывал себя сам, отключалось сознание, а бой всё шёл. Только когда подошла помощь, его вытащили. Из госпиталя списали на Россию, он получил гражданство и… вернулся обратно. Снова на передовую. А были и другие его земляки. Приходили, наверное, в надежде на лёгкую жизнь. Предлагали командирам, что они готовят плов и шашлык, со своим южным непередаваемым акцентом и шармом. Когда понимали, что это не пройдёт, пытались вставать на молитву в тот момент, когда надо идти в атаку. Носили с собой мобильные коврики, расстилали их где попало и начинали кланяться, пока сзади уже свистели пули.

Но были среди них и те, кто действительно умел готовить. Однажды, когда выпала редкая передышка, группа ребят из Дагестана устроила настоящий плов. Они притащили огромный казан, нашли где-то мясо (откуда – лучше не спрашивать), морковь, лук и целый день колдовали над костром. Запах стоял на всю «Гайку» – такой, что даже фазаны на терриконе заволновались. Мы собрались вокруг, как цыгане у поезда. Главный повар, позывной Горец, то и дело пробовал рис, причмокивал, закатывал глаза и приговаривал с акцентом, от которого даже камни начинали улыбаться:

– Слушай, это не плов, это поэзия! Такой плов только в моём ауле умеют готовить. Моя бабушка, дай Аллах ей долгих лет, каждое зернышко перебирала. Ты попробуй, скажи: разве это не райская еда?

Мы пробовали. Это было действительно божественно. После плова даже стрелять не хотелось – только лежать и смотреть в небо. Горец ходил гордый, как павлин, и каждому рассказывал историю своей бабушки, которая, по его словам, кормила пловом самого имама Шамиля. Мы слушали и верили. Потому что в такие моменты хочется верить во всё хорошее. Но как только объявляли тревогу, эти же ребята превращались в зверей. Горец, ещё минуту назад рассуждавший о тонкостях риса, хватал автомат и бежал вперёд, не хуже любого спецназовца. И погиб он, кстати, геройски – прикрывая отход группы. Мы потом долго вспоминали его плов и говорили, что такого вкусного уже никогда не будет.

Кубань и казачий круг

Были казаки. Одного помню, позывной Кубань: в казачьей шапке с красным верхом, с Кубани. Мы сначала думали – клоун. А он в ночной атаке пробрался к хохлам в землянку без единого выстрела. Двоих перерезал, а одного взял в плен, вернее, заставил нести его до наших, потому что самому ногу подстрелили. Жалко, погиб быстро. Герой был. Казаки вообще держались обособленно. У них был свой круг, свои традиции. Перед боем они всегда крестились и кланялись на восток, хотя я не уверен, что это правильно по православному канону, но они делали это с такой верой, что даже атеисты замирали. У них были свои