Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Мы рассредоточились. Я пошёл в обход, стараясь ступать бесшумно, хотя под ногами хрустела шахтная порода, острая, как битое стекло, и каждый шаг звучал как выстрел из крупнокалиберного. Фазаны вертели головами, явно обсуждая наши манёвры на своём птичьем языке, и, кажется, посмеивались над нами. Первый выстрел сделал Тринашка. Он выпалил из своего калаша одиночным, целясь в самого крупного, и фазан взлетел, но не вверх, как положено, а прямо на меня, видимо, решив, что я менее опасен. Я от неожиданности пригнулся и закрыл голову руками, а птица пронеслась надо мной, обдав ветром и запахом перьев.

– Упустили! – заорал кто-то из наших.

– Ничего, – сказал Тринашка, подходя ко мне и хлопая по плечу. – Главное – процесс, охота, адреналин. А мясо мы ещё добудем. Не в этот раз, так в следующий.

Добыли в тот раз одного. Какого-то особенно медленного, философского склада, который не успел улететь, замечтавшись о вечном. Тринашка подобрал его, повертел в руках, оценивая вес:

– Красавец, килограмма два, не меньше. Будет шашлык – пальчики оближешь.

Шашлык – это была отдельная эпопея, достойная пера Гомера. Мы развели костёр в укромном месте, за одним из складов, где нас не могли видеть ни начальство, ни патрули. Место выбрали с особым тщанием – чтобы и дым не сильно видно, и ветром не раздувало, и рядом вода была. Мясо разделали кое-как, ножами, которые больше подходили для вскрытия консервов, настрогали на шомпола (мангала у нас, естественно, не было, и шампуров тоже) и начали жарить. Запах пошёл по всей территории. Даже ветер, казалось, специально дул в сторону штаба, чтобы дразнить начальство и вызывать у них слюноотделение. Мы стояли вокруг костра, как первобытные люди, и смотрели, как мясо покрывается корочкой, как капает жир, шипит на углях, и этот запах… Этот запах был лучше любых духов, лучше любого благовония.

– Сейчас прибегут, – сказал кто-то, косясь на дорожку к штабу.

– Пусть бегут, – ответил Тринашка, переворачивая шомпола. – Со всеми поделимся. Мы люди не жадные.

Но не судьба была нам отведать того шашлыка. Только мясо начало покрываться золотистой корочкой, только пошёл тот самый сок, от которого слюнки текут ручьём, только мы собрались снимать первую партию – завыла сирена. Машина. Прорыв. Срочный выезд. Все в кузов. Мы смотрели на шашлык, на мясо, которое уже почти готово, на шкворчащий жир, и думали: «Может, успеем? Может, это ложная тревога? Может, пронесёт?» Но Тринашка, как командир, скомандовал твёрдо, без колебаний:

– Бросаем. По машинам, быстро. Война ждать не будет.

Кто-то успел схватить кусок и засунуть в карман, обжигая руки. Кто-то просто выругался так, что даже бывалые зеки заслушались. Я успел только понюхать этот запах, запомнить его, впитать в себя, чтобы потом, через много часов, когда мы вернулись, вспоминать и плакать. Вернулись мы через сутки. Мокрые, грязные, злые, как черти. Двое наших не вернулись вообще – остались там, в Клещеевке, навсегда. На месте костра лежали обгоревшие шомпола и обрывки мяса, которое сожрали то ли местные собаки, то ли те же фазаны, спустившиеся с террикона поживиться (метили, гады, отомстили за собрата).

– Ничего, – сказал Тринашка, глядя на пепелище. – Во второй раз получится. Надо только верить.

Он вообще был неисправимым оптимистом. Даже когда всё шло не так, он находил повод для надежды. Второй раз случился через неделю. Опять пошли на террикон. Фазаны, казалось, нас уже знали и встречали с некоторым любопытством, смешанным с настороженностью. Может, думали, что мы придём с миром и принесём хлеба, как в старых сказках про охотников. А мы пришли с войной, с автоматами и злым блеском в глазах.

В этот раз добыли аж трёх. Тринашка был горд, как Наполеон после Аустерлица:

– Видите? Тактика решает. Окружение, отсечение путей к отступлению, зачистка местности. Я же говорил, что мы справимся.

Мы жарили шашлык уже более организованно. Нашли лист железа, сделали подобие мангала, угли горели ровно, мясо пахло божественно. Кто-то даже принёс соль (оказывается, можно было раздобыть и соль, если очень захотеть и поспрашивать у такелажников).

– Ну, – сказал Тринашка, переворачивая куски и довольно жмурясь, – сейчас нормально поедим. Как люди. Как в мирной жизни.

Мясо было почти готово. Почти.

– Тревога! – заорал дежурный так, что стёкла в клубе задрожали.

Мы замерли. Тринашка посмотрел на шашлык, на меня, на небо, где уже слышался гул приближающейся машины. В его глазах была такая тоска, что мне стало его жаль.

– Блин, – сказал он. – Опять.

И мы побежали. Побежали, оставляя за спиной дымящийся мангал и мечты о сытом ужине. Вернулись через двое суток. Без потерь, но уставшие до чёртиков, до дрожи в коленях, до звона в ушах. Шашлыка не было. Были только обгоревшие угли и запах, который всё ещё витал в воздухе, дразня и мучая нас, как призрак несбывшегося счастья.

– Третий раз – последний, – сказал Тринашка, глядя на пепелище. – В следующий раз, что бы ни случилось, сначала едим, потом воюем. Клянусь.

Но третьего раза не случилось. Через несколько дней Тринашка уехал на передовую. И не вернулся. Мы больше не ходили на фазанов. Не до того было. Да и без Тринашки охота была не та – он был душой этих вылазок, главным закопёрщиком и главным шутником, нашим проводником в мирной жизни посреди войны. Иногда я смотрел на террикон, на этих красивых птиц, которые всё так же важно расхаживают по склонам, сверкая перьями на солнце, и вспоминаю Тринашку. И тот запах недожаренного шашлыка, который так и остался в памяти как символ всего, что мы не успели, не доделали, не дожили.

Часть пятая

Мы

Иногда на «Гайке» мы собирались и говорили. Мы такие разные: те, кто по второму и третьему контракту, бывшие зеки и бывшие милиционеры, бывшие менеджеры среднего звена, бывшие таксисты, бывшие инженеры с красными дипломами, бывшие мужья, бывшие отцы, бывшие сыновья. Сейчас мы все – бойцы ЧВК «Вагнер». Музыканты. И это слово теперь значило для нас больше, чем всё остальное. Мы уходили кто за деньгами, кто за приключениями, кто от семейных ссор, кто от себя самого. А сейчас, посмотрев на то, что делали фашисты-хохлы, на тела убитых женщин и детей, сваленных в подвал (тех, кто с ними не ушёл – значит, москаль, значит, враг), на наших пацанов с отрезанными гениталиями и отпущенных домой умирать… Мы стали единым целым.

У каждого своё мировоззрение, своя религия, свои тараканы в голове размером с африканских. Но здесь, на «Гайке», мы сплавились в один металл. В ту спайку, которая держит крепче любой брони, крепче бетона, крепче стали. Патриоты до мозга костей, готовые, невзирая на весь страх и ужас, подняться под шквальным огнём,