Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

вроде в этом участвовал. А может, слухи. Хотя я с ним дружил. У меня даже память осталась: он сделал мне жетон с символикой Вагнера. Вырезал из куска латуни, надпилил надфилем, отполировал до блеска. Ношу как талисман на шее, под футболкой. Тёплый такой, от тела греется.

Погиб Тринашка в первом же бою после второго контракта. Оторвало ногу вместе с гениталиями. Наши тело потеряли – из кузова выпал, когда увозили. Потом видели вроде у дороги, лежал в кювете. Поехали специально искать – не нашли. Хоть искали тщательно, прочёсывали каждый метр. Может, наказание Божье за те дела, о которых говорили? А может, просто случайность, каких на войне тысячи.

Только врезались мне его слова в память:

– Я приехал сюда за отношениями.

Я тогда не мог понять. Мне казалось, из этого ада надо вырываться любым путём, бежать, не оглядываясь. А потом понял: ад там, по ту сторону таблички. Там гибнут от водки и тоски, от непонимания и равнодушия. А здесь – как герои. Там не понят никем, а здесь – мы единое целое. Мы братство.

Часть третья

Быт и люди

На «Гайке» были ещё связисты – вечно небритые, с наушниками на шее, говорящие загадками и политрой. Заправщики – пропахшие солярой, с чёрными от масла руками. Начальники складов – нервные, дёрганые, с вечными списками и накладными. И командир, которого мы видели редко, но метко. И бесконечный поток новобранцев. Машина каждый день, как по расписанию. Привозили их, зелёных, испуганных, с круглыми глазами, и за пару суток разбирали по подразделениям, как горячие пирожки на ярмарке. Иногда привозили с госпиталей и дембелей – на неделю-другую, до отправки домой. Зато было с кем поговорить о том о сём, вспомнить былое, обменяться новостями.

И телевизор здесь был. Старенький, с рябью на экране, который показывал новости плохо, с шипением и помехами, но показывал. Ещё одна память о Тринашке – это он приволок его с передка, рискуя жизнью, как он говорил. На самом деле, нашёл в разбитом доме и просто принёс.

Воспоминание о его шуточках.

Новобранцы, только с колёс, спрашивают:

– А что там, на передке? Страшно?

Тринашка с серьёзным лицом, не моргнув глазом:

– Главное – номера свои пишите. На рукавах, на ботинках, на лбу фломастером. Крупно.

– Зачем?

– А затем, что надоело вас по частям собирать после боя. Чтоб знали, куда что сложить. А то приносишь руку, а чья – непонятно. Прикладываешь к разным, ищешь, как пазл.

Новобранцы бледнели, вздыхали. Потом, когда узнавали правду, смеялись. Или не очень – по-разному, бывало. С дембелями интересно выходило. Встречаешь тех, с кем воевал плечом к плечу. Они уже домой, в рюкзак сложили всё, что нажили, уже мысленно дома. А ты ещё остаёшься. Спрашивают, как бы между прочим:

– Тебе сколько ещё?

С гордостью говоришь:

– Двадцать дней. Всего двадцать.

Они в ответ смотрят с таким пониманием, что мурашки по коже:

– Это вечность, брат. А вернее – никогда. Мы тоже так считали.

И в глазах такое, что словами не передать. Вообще, все по-разному себя ведут. Одни врубают музыку на всю катушку – трофейные колонки, найденные где-то, так и прут, аж стены дрожат, аж ничего не слышно вокруг. Песни военные, патриотические, иногда блатняк задушевный – кто что любит, у кого что на душе. Другие молчат. Сидят, смотрят в одну точку часами. Если спросишь, что там было, отвечают коротко: «Пацаны, то, что мы прошли, – это больше, чем ад. Не спрашивай». И больше ни слова, ни звука. Третьи грузят боеприпасы до умопомрачения, до ломоты в спине, до дрожи в руках. Чтобы забыться. Чтобы не думать. Чтобы устать так, чтоб сразу отрубиться и не видеть снов. Потому что сны у всех одни и те же.

С одними из таких я ездил на очередной прорыв в ставшую уже родной Клещеевку. Опять всё то же. Дом разрушен окончательно, даже стены не стоят. Другая землянка, глубже и мрачнее прежней. Сидим, ждём. Забирают по тройкам, как в фильмах про войну. Разговорился с пацанами, пока ждали. Двое – братья, из одной деревни, вместе призвались. До дембеля три дня. Всего три.

– Знаешь, – говорит один, старший, с сединой в волосах, – никогда не боялся смерти. Всю жизнь не боялся. А сейчас боюсь. Три дня осталось. Три дня, понимаешь?

Вернулось трое из шести. А другие трое, включая этих братьев, не дождались этих трёх дней. Вот когда понимаешь: двадцать дней – это вечность. И каждое утро, просыпаясь, ты выигрываешь в лотерею, о которой не просил.

Часть четвёртая

Охота на фазанов

На «Гайке» были свои развлечения. Скудные, как паёк в конце месяца, но всё же. Главным из них была охота на фазанов. Эти птицы водились на терриконе – огромной горе пустой породы, которая возвышалась над комбинатом, как египетская пирамида, только чёрная, без сфинкса, но с таким же величием. Откуда они там взялись – загадка, достойная пера детективщика. Может, сбежали из какого-то охотничьего хозяйства, разбомблённого снарядами. Может, всегда там жили, привыкнув к шахтной пыли и грохоту вагонов, эволюционировав в новый вид – фазана индустриального. Но факт оставался фактом: фазаны были. Красивые, пёстрые, с длинными хвостами, переливающимися на солнце всеми цветами радуги, они важно расхаживали по склонам террикона, совершенно игнорируя войну, стрельбу и наше присутствие.

Первым их заметил, кажется, Тринашка. Он как-то вернулся с «прогулки» (он любил ходить один, говорил, что так лучше думается о вечном) и сообщил тоном Колумба, открывшего Америку:

– Пацаны, там птицы! Как в зоопарке, только дикие! Жирные, ленивые, наглые – прямо руками можно брать, не сопротивляются.

Мы не поверили. Какие птицы на терриконе? Там же угольная пыль, грязь, химия, тяжёлые металлы. Но Тринашка не врал никогда. По пустякам – мог, а по таким вопросам – никогда. Снарядили экспедицию. Взяли с собой несколько человек, на всякий случай автоматы (война войной, а обед по расписанию, и кто знает, кто ещё на этих фазанов охотится), и пошли на охоту. Тринашка вёл себя как заправский егерь из дореволюционных романов: показывал следы, объяснял повадки фазанов, даже пытался подманивать их какими-то гортанными звуками, подражая то ли петуху, то ли хищной птице. Получалось у него плохо, но мы не смеялись – авторитет позволял всё. Фазаны оказались и правда почти ручными. Они смотрели на нас с недоумением, мол, что это за странные люди в камуфляже пришли в их владения и чего им надо. Когда мы приблизились, они нехотя перелетели чуть дальше, сели на кучу породы и снова уставились на нас с укором, типа, ну и чего вы хотите, люди?

– Окружать надо, – сказал Тринашка, как заправский стратег. – Как на войне, фланговые охваты. Вы с той стороны,