Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

прилетели, выбили стёкла в клубе и – всё. Ни складов, ни казарм, ни техники. Только стёкла, которые мы потом заколачивали фанерой, матерясь сквозь зубы. Я долго думал, почему так. А потом понял: комбинат-то принадлежит Коломойскому. Тому самому. Хохлы знают, что здесь у нас склады боеприпасов – одних «тюльпанов» столько, что если рванёт, то от Воронежа до Бахмута будет чистое поле, как на Луне. Но бить не будут. Потому что комбинат – это деньги. А деньги для них важнее победы. Расчёт наших разведчиков был точен, как у шахматиста: свои же не будут по своим стрелять. Вот и разместили здесь всё, что только можно. И мины, и снаряды, и гранаты. Лежат себе, ждут своего часа.

Хожу на фишку. Пост называется «Стекляшка». Это прямо у стеклянной двери в ПВД. Раньше здесь был клуб, а теперь – проходная. Стеклянная дверь, через которую видно всё, что происходит снаружи: и вагоны, и людей, и террикон, и даже тех самых фазанов, если они решат спуститься с горы. И окошко кассы. Пустое, тёмное, с надписью «Касса» старой краской, которая облупилась и висит лохмотьями.

В этом окошке мы сидели, как кассиры в театре, только вместо билетов продавали… ну, скажем так, мы просто смотрели, чтобы никто не прошёл. Иногда, в минуты особой тоски, я представлял, как сюда приходят зрители, как я отрываю им билеты, как они проходят в зал, где показывают комедии Гайдая. Потом я просыпался от этого наваждения и видел перед собой только пустоту и пыль. Окошко открыли только когда уже взяли Бахмут. И нашли там… о чудо! СВД штук десять и даже пулемёт «Корд». Целый арсенал, припрятанный хозяевами на чёрный день. Кто-то из наших пошутил: «Вот бы нам эту кассу пораньше открыть, ещё бы полвойны выиграли». Но война – она не терпит сослагательного наклонения. Что случилось, то случилось. На территории – конструкция, от которой дух захватывает. Металлическая махина с колесом сверху, высотой с десятиэтажный дом. Подъёмник, наверное, или часть какой-то шахтной системы, оставшаяся от прежней жизни. Колесо это торчит в небо, как памятник индустриализации.

Командир разместил там снайпера. Это, скажу я вам, не пост, а наказание. Пока туда снайпер заберётся – семь потов сойдёт, все проклятия мира вспомнит, родителей своих помянет нехорошим словом, бабушек-дедушек достанет и ещё раз подумает, стоило ли идти в снайперы, может, лучше было в пехоту, там хоть всё рядом. Зато сверху видно всё: и наших, и чужих, и комбинат, и вагоны, и даже тот самый дом в Клещеевке, где мы когда-то не заночевали и остались живы. Видно, как дым идёт оттуда, где стреляют. Видно, как живут своей жизнью люди внизу. Красота, да и только. Машины с боеприпасами приходят каждые несколько часов. Их разгрузка – дело такелажников. Это такие счастливчики, которым осталось до дембеля пара недель. И после ранения их на передок не отправляют. Это награда от ЧВК. Почётная пенсия перед отправкой домой. Хотя курортом это не назовёшь. Ночь не ночь, день не день – подъём по команде. Машина пришла – разгрузили. Попили чаю, иногда даже не успели – опять вперёд. И так по кругу, как белка в колесе, только колесо это размером с грузовик. Говорят, зато живыми остаются. Почти все.

Часть вторая

Группа 200

Есть ещё группа 200.

Это те, кто собирает пацанов по полям и лесам. По окопам, вернее, и по тому, что от них осталось. Готовят, упаковывают в чёрные пакеты и отправляют домой в последний путь. Командир у них – Тринашка. Мой старый знакомый.

Я встретил его и очень удивился:

– Ты же дома должен быть! Контракт закончился!

Он был Кашник. То есть с колонии. У него трое детей. А он здесь. Тринашка рассказал историю. Отслужил, уехал домой. Всё классно: семья, дети, любовь. Надел медали, пошёл на работу устраиваться. А ему: «Зэк. Хоть и помилованный».

– Я им говорю: «Президентом помилован. Указ подписан, печать стоит». А они: «Нам плевать. Мы вас туда не отправляли, нам таких не надо».

Дальше – больница. Пришёл, осколочные ранения, нужна помощь, справка, операция. А ему: «Не наш профиль. Идите в другую больницу, там принимают». И всё тоже самое, почти тем же текстом. А у него осколок в позвоночнике, который напоминал о себе при каждом движении. Хватило его на месяц гражданской жизни. Плюнул в харю начальнику цеха.

– Я говорю, – усмехается Тринашка, – наверное, не только плюнул, но и добавил кое-что от души. Не без этого. Рука, знаешь, тяжёлая после автомата.

Позвонил по спецсвязи. Нам выдавали телефоны от компании – там три номера, вбитые намертво: СОС – бригада спасения, если что-то натворил или прижало; отдел кадров; и горячая линия, куда можно было пожаловаться на всё сразу. Позвонил. Через неделю был здесь. Только теперь Вэшник. На жетоне буква В, а не К.

– Вольный, значит, – сказал я.

– Вольный, – усмехнулся он. – Только вольным я себя здесь чувствую. Там – клетка была.

Вообще, проект «К» – это штрафбат. Только штрафбат, как в кино, – до первой крови. А Кашник – до двухсотого либо до конца контракта. Может ещё трёхсотый, но это когда руки-ноги поотрывало, тогда, может, отпустят раньше. А так уйти нельзя. Только через обнуление.

За этим смотрит особый отдел. И за соблюдением заповедей ЧВК. Дисциплина была железной. За это руководству памятник поставить можно при жизни: ни мародёрства, ни побегов, ни отступлений, ни предательств. Ни-че-го.

Тринашка был командиром группы 200. Работа на войне самая тяжёлая. Их даже во время прорывов не забирали. Кто туда пойдёт? Трупы по полю лежат, разлагаются, берёшь в руки – они расползаются, как переспелые фрукты. «Урал» после их груза моют шлангами с каким-то раствором, типа формальдегида, часами. Опарыши кишат на всём, до чего дотрагивались, а от металла кузова пахнет трупом. Кажется, этим запахом пропитано всё: и руки, и одежда, и душа, и даже мысли. У них даже баня своя была. Каждый день, без вариантов. Но от команды Тринашки, мне кажется, пахло смертью всю жизнь. Хоть три раза в день мойся, хоть в хлорке купайся. По слухам, Тринашка был ещё и внештатным палачом. Приводил приговоры особого отдела в исполнение. Было это или нет – не знаю. Я только видел, как увозили людей, надев мешок на голову и обмотав скотчем. И больше их никто не видел. Говорят, когда хохлы присылали нам видео наших пленных – с вскрытой головой, обколотых обезболивающим, которые что-то говорят, глазами хлопают, а хохлы гасят окурки им о мозги… Говорят, наши отправляли им видео ещё круче. С теми же эффектами, но в обратную сторону. Война идеологий. И Тринашка