Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Нас призвали. Мы повара, водители. Никогда не стреляли. Дома дети, мама, жена…

Потом умер. Я стоял и смотрел на него. Опять та же история. Опять «повара и водители». Опять «забрали насильно». Сколько можно? Сколько раз это уже было? Каждый раз одно и то же, как под копирку. Пленные, которых взяли наши, рассказали то же самое. Узнали по рации, что против них – музыканты. У командира танк подорвался, началась паника, они побежали. А мы их встретили.

Вспомнил, как Дед выдавал нам оружие. Я спросил тогда:

– Как мы против танков с автоматами?

Он ответил:

– Разберётесь по ситуации.

Ситуация разобралась за нас. Танки сели в грязи, как в масле. Началась распутица, и они стали лёгкой добычей. А мы просто оказались в нужном месте в нужное время. И это была победа. Лёгкая, если так можно сказать о победе, после которой ещё долго не можешь отмыть руки.

– Лёгкая победа, – сказал я вслух. – Бывает ли такое?

– Бывает, – ответил Дед. – Когда враг сам себя перехитрил. Или когда погода за тебя воюет. Или когда просто повезло. Но это редко. Обычно за победу платят кровью.

Я посмотрел на тела в лесу, на убитых танкистов, на своих, которые лежали под навесом. Кровь была. Была.

По рации – голос:

– Вы где?

Я ответил:

– В Клещеевке. Танки уничтожены. Экипажи – частью плен, частью… ну, вы поняли.

– Какого хрена вы там? Вы должны быть на «Гайке»! Вы же после госпиталя!

Я промолчал. Что тут скажешь? Бардак.

– Быстро грузитесь. Машина придёт по серости. На «Гайку». Там разберутся.

Мы переглянулись. Опять ехать. Опять куда-то.

– Хоть бы не на передок, – сказал Двадцать.

– А куда? – усмехнулся Хитрый. – Тут везде передок. Весь этот клочок земли – один большой передок.

На «Гайке» мы остались на реабилитацию. Кто-то – как Двадцать – всё-таки дождался дембеля. Ему дали-таки уехать, через три дня после нашего возвращения. Он уезжал счастливый, но с каким-то странным выражением лица. Будто не верил, что это правда. Кто-то остался долечиваться. Кто-то уехал обратно на передовую. Кто-то – на тот свет, но таких, слава богу, в этот раз не было. Я ходил по «Гайке», встречал знакомых, обнимался, рассказывал историю про танки. Мне не верили. Думали, шучу. А я и не настаивал. Пусть не верят.

Связисты придумывали новые комбинации. Кто-то из них, явно с чувством юмора, закодировал слово «победа» как «пирожок с капустой». И когда мы передавали, что в Клещеевке всё хорошо, звучало это так: «У нас тут пирожки с капустой, всем приятного аппетита». Хохлы, наверное, слушали и думали: «Что они там, с ума посходили? Какие пирожки?» А мы смеялись. Иногда они отвечали: «И вам не хворать». Тоже, видно, свои шутники были. Война – она такая. Без юмора не выживешь. Особенно без чёрного.

На «Гайке» я отсыпался, ел, гулял (в пределах), встречался с теми, кто ещё был жив. Я нашёл ту самую ёлку с игрушками. На ней висели новые шарики. Кто-то добавил. Много. Изредка доносились разговоры о прорыве. Говорили, что тот бой в Клещеевке был важным. Что мы не дали танкам пройти дальше. Что, может, даже награды будут. Награды? Я усмехался. Моя награда – что я жив. Пока. И что те пятеро, что были со мной, тоже живы. И что мы встретили тот рассвет не под танковыми гусеницами, а с чашкой чая в руках. Я думал: война – это бесконечный круг. То на передок, то в госпиталь, то на «Гайку», то снова на передок. И никогда не знаешь, когда этот круг прервётся. Но, может, в этом и есть смысл. Жить сегодня. Здесь. Сейчас. Потому что завтра может не быть. И это не пафос, это реальность.

Как-то я встретил Двадцать.

– Слышь, – сказал он, – а ведь я думал, что не доеду.

– Я тоже так думал, – ответил я. – Много раз.

– А доехал.

– Значит, не зря.

Я думал тех четверых с «Грибов». О Стрелке, чей автомат я так и не смог отмыть до конца. О тех пятерых мальчишках в лесу, которые говорили про маму и жену. О поварах и водителях, которых призвали насильно. И о том, что лёгких побед не бывает. Бывает только лёгкое дыхание, когда пронесло. И это дыхание надо ценить.

Я часто вспоминаю ту ночь в Клещеевке. Корову на обочине, банку мёда, разбитый дом, в который мы не зашли. Танки в грязи, пленных, которые говорили одно и то же. И того парня, который просил воды, а через минуту умер. Иногда я вижу сны. В них я снова бегу по лесополосе, снова жду рассвета. Просыпаюсь в холодном поту, смотрю на часы. Четыре утра. То самое время, когда на войне наступала тишина. За окном тихо. Только ветер шумит. Я встаю, иду на кухню, наливаю чай. С мёдом. Тот самый, как в Клещеевке.

«Гайка»

Часть первая

Рай в аду

Время на «Гайке» тянется даже дольше, чем на передовой. Казалось бы, чистая математика парадоксов: там, где каждую минуту могут убить, время летит незаметно, потому что ты занят выживанием, стрельбой, перебежками и подсчётом оставшихся патронов. А здесь, в относительной безопасности, оно растягивается, как резина, как ириска на зубах, как обещания командира, что завтра обязательно будет баня.

Я лежу на нарах и слушаю тишину. Где-то за горизонтом, километрах в десяти, идёт бой – глухие раскаты доносятся сюда, как далёкая гроза, как напоминание о том, что рай этот – временный. Иногда особенно сильные взрывы заставляют вздрагивать стёкла в клубе, и тогда по стеклянной двери пробегает мелкая дрожь, будто она тоже боится. А здесь – тишина, покой, даже птицы поют по утрам. Как в раю. В раю для сумасшедших, которые ещё вчера ползали по грязи под миномётным обстрелом.

«Гайка» – это бывшее шахтоуправление имени какого-то деятеля, давно забытого историей и местными жителями. Отсюда и название, ласковое и немного ироничное. Местные ещё помнят времена, когда здесь было оживлённо, когда шахтёры спускались в забой, когда гудели подъёмники, когда в клубе по вечерам крутили кино, а в буфете продавали пирожки с ливером. Теперь клуб наш. А кино мы смотрим другое. За забором – обогатительный комбинат. Он работает. Шахта не функционирует, но уголь отгружают из отвалов – тех самых чёрных гор, что возвышаются над округой, как молчаливые свидетели былого величия. Вагоны ездят постоянно, стучат колёсами на стыках, движение как на Курском вокзале в час пик. Люди на работу ходят – обычные, гражданские, в синих спецовках, с термосами в руках, с сумками, из которых торчат свёртки с едой. Идут мимо наших постов, иногда машут рукой, иногда отворачиваются, делая вид, что нас нет.

И ни одного прилёта. Вообще. За всё время. Вернее, было два раза. Ракеты