Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

В погребе было почти уютно. Стены земляные, пол устлан соломой. На полках стояли банки с заготовками – огурцы, помидоры, компоты, лечо. Местные, видно, запаслись до войны. До той, прошлой жизни, когда они ещё не знали, что такое танковый прорыв и артобстрел каждые пятнадцать минут.

– Берите, – сказал Дед, кивнув на банки. – Проверено, не отравлено. Хозяева уже… ну, не важно. Короче, не пропадать же добру.

Мы взяли банку мёда. Разогрели чай на таблетке сухого горючего – этой маленькой палочке-выручалочке, которая греет, светит и даёт иллюзию домашнего очага. Сидели, пили, молчали. Мёд был густой, тёмный, пах липой и детством, и от этого становилось одновременно тепло и грустно.

– Хорошо, – сказал Хитрый. – Прям как дома.

– Ага, – ответил Двадцать. – Только дома телевизор, а тут танки. И жена не приходит с вопросом: «Ты опять не вынес мусор?»

Мы усмехнулись. Горько так, по-военному. Дед выдал нам оружие.

– Автоматы на выбор, – сказал он, махнув рукой в угол, где стояла целая пирамида стволов. – Берите, что нравится. Сегодня выбор богаче обычного – предыдущие владельцы больше не нуждаются.

Патронов мало, по восемь рожков на брата. Гранат – по четыре. Экономьте, дети войны. Стрелять только в крайнем случае. В крайнем – это когда уже некуда деваться. В остальных – тихо, молча, без лишнего шума. Я присмотрел себе складной калаш. Удобный, компактный, прямо создан для таких, как я. Ремень был перебит, в крови. На прикладе – надпись маркером. Позывной. «Стрелок». Я его где-то слышал.

– Чей? – спросил я, кивнув на автомат.

Дед посмотрел, вздохнул:

– Вчера все двести. Пацаны. Лежат под навесом. Восемь человек. Знакомые есть?

Я вышел наружу. Под навесом лежали тела, накрытые плащ-палатками. Восемь. Ровным рядком, как на параде. Я подошёл, приподнял край у одного. И узнал. Четверо с «Грибов». Те, с кем я начинал. Те, с кем мы бегали по оврагам, грелись у костра, ели пирожки из паштета, материли инструктора, мечтали о дембеле. Все мёртвые. Лежат, смотрят в небо невидящими глазами. Я опустил плащ-палатку. Вернулся в погреб.

– Нормально, – сказал я. – Знакомые.

Дед кивнул, ничего не сказал. Что тут скажешь?

Мы сидели, пили чай с мёдом. Я смотрел на автомат в своих руках. Он ещё хранил тепло убитого. Может, поэтому мне было не по себе. А может, потому что на прикладе была кровь, и я никак не мог оттереть её пальцем.

– Отдохнём сейчас, – мечтательно произнёс Двадцать. – Выспимся. А завтра, может, и домой. Может, это просто учебная тревога была, проверка на вшивость. Сейчас приедет машина и скажут: «Шутка, разойдись».

– Мечтать не вредно, – ответил Хитрый. – Вредно не мечтать. Но реальность, она такая… Она приходит без стука.

И тут прилетело. Взрыв был такой силы, что земля дрогнула, с потолка посыпалась труха, а одна из банок с компотом упала и разбилась. Мы пригнулись, вжались в стены, в пол, в солому.

– Близко, – сказал Дед. – Очень близко. Это не миномёт, это покрупнее будет.

Я выглянул наружу. Дом, в который мы должны были заселиться, но пробежали мимо – его не было. Просто не было. На месте дома – воронка и дым. И обломки, летящие в небо.

– «Шлюха» долбанула, – сказал Дед. – Один из тех танков. Они где-то рядом. Слышали, видать, наши переговоры.

Я смотрел на пустое место, где только что был дом. Если бы мы зашли туда, как планировали, как нам велели…

– Это не фарт, – сказал я. – Это судьба.

– Судьба, – согласился Дед. – Или тот самый десятый, про которого вам говорили в учебке.

Вообще всё, что передаётся по рации, должно быть непонятно противнику, но зачастую непонятно своим, а не чужим. Политра (шифр) – это отдельная песня. Без неё на войне никуда, но и с ней – тоже веселья мало. Хотя иногда бывает очень даже весело, если правильно посмотреть. Всё в эфире кодируется. Человек – «карандаш». Бензин – «газировка». Соляра – «плохая газировка». Машина – «капля». Большая машина – «большая капля». Танк – «шлюха», это мы уже знаем. Дрон – «птичка». Каждая цифра – словом, специальным, из специальной таблицы. Записывать нельзя – увидят особисты, три плюс, и прощай, вольная жизнь, здравствуй, ещё три месяца в окопах без денег. А особисты, они вроде их нет, но они всегда здесь. Как бог – не видишь, а он есть. Сидят в своих углах, слушают, смотрят, записывают. Мы записывали. Куда деваться? Память после ранений дырявая, как старый носок. Записывали и к рации приклеивали скотчем, чтоб не потерять и чтоб быстро подсмотреть, если что. Политра меняется каждый месяц. Но хохлы её знают, мы – их. После боя находим их гаджеты, они – наши. И там всё есть: все коды, все шифры, все переговоры. Бесполезная секретность, но положено. Так надо.

Иногда связисты включают фантазию. Бывает, смешно. Например, передать: «Прибыло 29 человек». Звучит: «Привёл медведь петух карандашей». А поскольку половина наших – бывшие зеки, со своим специфическим юмором и взглядом на жизнь, это звучит как обзывательство медведя в нетрадиционной ориентации. Ржём в голос, но передаём. Потом ещё долго вспоминаем и улыбаемся. Ладно, когда цифры, а когда такие фразы – хохочем до слёз. И от этого смеха становится легче. Потому что если не смеяться, то остаётся только плакать. Хохлы нас слышат. Мы их слышим. Иногда даже переговариваемся, нецензурно, но вежливо. Иногда предупреждаем: «Эй, там, на той стороне, сейчас прилетит, прячьтесь». Иногда они предупреждают. Такое тоже бывает. Война войной, а люди людьми. Иногда. Всю ночь мы не спали. Сидели, слушали. Иногда где-то стреляли, иногда взрывалось, но далеко. За стенами погреба шла своя жизнь, тёмная и страшная. Дед объяснял обстановку. Танки прорвались, но наши их зажали. Один подорвался на мине, второй подбили из РПГ, три просто сели в грязь. Распутица началась, оттепель, они не смогли объехать подбитых. Завязли в чернозёме, как мухи в мёде.

– А экипажи? – спросил я.

– Двое сдались. Сразу, как увидели, что деваться некуда. Вылезли с поднятыми руками, ещё и махали, чтоб не стреляли. Остальные в лес ушли. Пять человек. Но там наши, с фланга. Думаю, к утру всё кончится. Если, конечно, они не решат геройствовать.

– Свои? – шепнул Дед.

– Не похожи. Свои бы по рации предупредили. А эти молчат.

Они вышли на открытое место. Я прицелился, и тут впервые за всю войну я стрелял прицельно. Как учили. Как в тире. Только мишени были живые. Очередь. Ещё очередь. Они падали. Кто-то крикнул, кто-то выстрелил в ответ, но пули прошли мимо. Потом тишина. Мы подошли. Пятеро. Молодые, почти мальчишки. В чужой форме, с чужими нашивками. Один ещё дышал, хрипел.

– Воды, – прошептал он.

Кто-то дал ему флягу. Он попил, закашлялся кровью.

– Мы не хотели, – сказал он. –