Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Война учит слушать и замечать всё. Каждый звук, каждое движение, каждый взгляд. Я понял: это не эвакуация в Россию. Это что-то другое. Что-то, отчего уши втягиваются в плечи сами собой. В душе ещё теплилась надежда: может, просто переброска на другой пункт, может, на «Валидол», может, ещё куда подальше от передка. Ведь уже всё, домой, отвоевался, контракт на исходе, инвалидность маячит на горизонте, как первый снег… Но не тут-то было.

– Прорыв где-то, – сказал парень с перевязанной рукой, позывной Сыч, когда мы тронулись. Он сидел напротив и нервно крутил в пальцах пустую гильзу. – Слышал, танки пошли. Пять штук. Наши их упустили где-то под…

– Под чем? – спросил я.

– А хрен его знает. Под чем-то. Под Клещеевкой, кажется.

– Какие танки? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Обыкновенные. «Шлюхи». Тэшки. Те самые, которые жгут наши позиции как спички, если вовремя не прижучить. Говорят, пять штук прорвались. Идут, гады, никого не спрашивают.

Мы ехали в темноте, и я не мог простить конторе такого обмана. Я уже мысленно был гражданским. Я уже планировал, как приеду домой, как обниму друзей, как лягу на свою кровать, как впервые за полгода посплю больше двух часов подряд. А тут – опять вперёд, в неизвестность, в этот чёрный квадрат Малевича, который за окном «Урала».

Но что делать? Война. Как часто я слышал это слово там, на гражданке? По телевизору, в новостях, в разговорах умных людей в чистых костюмах. Там оно было абстрактным, далёким, почти нереальным. Как глобальное потепление или вымирание пчёл. А здесь, в кузове «Урала», оно становилось единственной реальностью. Единственной валютой. Единственным объяснением того, почему ты сейчас здесь, а не там.

Мы познакомились в дороге. Десяток мужиков, разных, как десять пальцев на руках. И каждый со своей историей, которая упиралась в одну и ту же точку: сейчас мы здесь. Рядом со мной сидел парень с позывным Двадцать. Ему оставалось три дня до дембеля. Три дня! Он должен был уже паковать вещи, прощаться, получать расчёт, пить на посошок, обещать писать. А вместо этого трясся в кузове и матерился сквозь зубы так виртуозно, что даже бывалые зеки из угла заслушивались.

– Я им говорил, – бормотал он, – я ж говорил, что у меня три дня. Три дня, понимаете? Я уже жене позвонил, сказал: «Встречай». Она там торт испекла, наверное. А они: «Не ссы, успеешь». Куда успею? В могилу? На тот свет с доставкой на дом?

С другой стороны сидел мужик лет сорока, лысый, с хитрыми глазами, в которых прыгали бесенята. Позывной Хитрый, как выяснилось. Он только что из госпиталя, с простреленным плечом, но рука уже работала, и он вовсю жестикулировал, рассказывая истории. Он рассказывал, как его должны были отправить на «оттяжку» – так называли лёгкую работу в тылу, на складах или с курсантами. Говорил, раньше давали месяц, потом сократили до двух недель, а теперь вообще отправляют домой прямо с передка.

– Представляете, – усмехнулся он, сверкнув фиксой, – бежишь в атаку, орёшь, стреляешь, матом кроешь всё живое, и вдруг по рации: «Позывной такой-то, вам домой!» Разворачиваешься и бежишь обратно. А враги стоят и думают: «Это чего это он? Испугался? Или, наоборот, за подкреплением?» А ты просто домой. Красота!

Мы засмеялись, хотя было не до смеха. Но мозг сразу нарисовал эту картинку: ночь, вспышки, взрывы, и я, как угорелый, мчу в обратную сторону, перепрыгивая через воронки, через тела, через собственный страх. Комедия, да и только. Чёрная такая комедия с элементами абсурда.

Машина неслась по знакомой дороге. Я узнавал каждую кочку, каждый поворот, каждый блокпост. Тело помнило эту тряску, эту боль в каждой ране, этот запах соляры и страха, смешанный с прелой листвой и гарью. Это была дорога, которую не забудешь, даже если очень захочешь. Дорога в один конец, только направление каждый раз разное. Мы проехали Дом Армяна. Мелькнули знакомые очертания – разрушенная многоэтажка, подвал, где меня штопали без наркоза. Я смотрел сквозь дыру в брезенте на зарево – Бахмут горел всё так же, как и месяц назад, как и полгода назад. Казалось, он горел всегда. Это был не город, а вечный костёр, на котором война жарила свои жертвы.

Потом дорога кончилась. Мы въехали в какую-то деревню, вернее, в то, что от неё осталось. Машина остановилась.

– Выгружаемся! – скомандовал водила. – В овраг, быстро! Живо-живо, мать вашу!

Мы выпрыгнули. Тихо. Подозрительно тихо. Ни стрельбы, ни разрывов. Только звёзды и холод. И запах – запах войны, который ни с чем не спутаешь: сырая земля, гарь, металл и что-то сладковатое, отчего сосёт под ложечкой. Мы стояли без рюкзаков, без брони, без автоматов. Пустые, как консервные банки. Бред какой-то. В темноте я увидел красную точку. Чиркнул фонариком на запястье – кто-то подарил, чудо натовской техники, светит, но не видно никому, маскировка высший класс, хоть сейчас на выставку достижений вражеского хозяйства. Нажал кнопку:

– Чи-чи.

Из кустов ответили:

– Чи-чи.

Свои. Машина умчалась, даже не попрощавшись. Мы остались стоять на обочине, как памятники самим себе.

– Куда идти? – спросил кто-то.

– За мной, след в след, – раздался голос из кустов. – Быстро. И тихо. Чтоб ни звука.

Мы побежали. Километр, наверное. Может, больше. В тишине, стараясь не дышать, не кашлять, не материться, хотя очень хотелось. Свет фонарика только под ноги – и то чуть-чуть, чтобы не провалиться в воронку и не сломать вторую ногу, первая уже была сломана ранее. На обочине лежала туша коровы. Большая, страшная, с развороченным боком, с выпученными глазами, в которых застыл ужас. Пахло мясом и смертью, и этот запах перебивал даже запах войны.

– Своя, – шепнул проводник. – Местная. Завалило. Потом съедим, если успеем.

Дальше пошли разбитые дома. Один, второй, третий. В один из них, без крыши, с зияющей дырой вместо стены, мы нырнули, спустились в подвал. Погреб, скорее. Там пахло землёй, соломой и ещё чем-то домашним, забытым, почти святым. В углу горела свеча. Сидели люди.

– Принимай пополнение, – сказал наш проводник.

Командир – позывной Дед (не тот, из «Грибов», другой, но тоже Дед, и таких Дедов тут было, наверное, больше, чем самих дедов) – оглядел нас, покачал головой. Взгляд у него был тяжёлый, как бронеплита.

– Значит, так, – сказал он. – Вы в Клещеевке. Весело тут у нас. Вчера пять танков прорвались. «Шлюхи». Тэшки. Где они сейчас – хрен его знает. Где-то рядом. Связь с ними потеряли. Может, в лесу стоят, может, к нам едут, может, уже у соседей гостят. Короче, полная неопределённость, мать её.

Он замолчал, глотнул из кружки. Что там было – не знаю, но пахло крепко.

– Народу полегло – тьма. Тяжёлых много, эвакуировать не успеваем. Так что вы теперь вместо них.