Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

Ещё один момент врезался. Повели нас на рентген. Человек двадцать, на колясках и костылях, с перевязанными головами, с загипсованными конечностями, с торчащими спицами. И вдруг разворачивают. Говорят: сегодня очередь пленных хохлов. Мы в шоке. Ропот: как так? Почему они раньше нас? Мы же свои, мы же за Россию кровь проливали, жизни клали, здоровье теряли! Но выясняем: их готовят к обмену. Вот так на войне – свои приоритеты. Сначала обмен, потом лечение. Политика, понимаешь, дипломатия. Постояли, потоптались, повозмущались для порядка, пошли обратно в палаты.

На Восьмое марта выпал снег, да так, как не было за всю зиму. Пушистый, огромными хлопьями, прямо как в кино про русскую зиму, про святки, про крещенские морозы. За ночь намело по колено, а местами и по пояс. Дверь не открыть из райдера – сугроб подпирает, не пускает наружу. Но за день растаял – весна брала своё. Солнце пригрело, и снег превратился в воду, в ручьи, в лужи, в грязь, в слякоть. А мы расстраивались: как там, в окопах, в такую погоду? Там же сейчас месиво, грязь по колено, холод, сырость, вода в окопах. Бедные пацаны.

Выходить из райдера можно только в гражданской одежде. И только в большой корпус – на процедуры или покурить. Но по двое, не больше, не меньше. Поэтому очередь на перекур на весь коридор. Стоим, курим, травим байки, смотрим на женщин-врачей, которые в этот день особенно красивые, особенно нарядные, особенно желанные. Даже весело.

Незаметно прошёл месяц. Меня – на выписку. Вернее, на списание. Диагноз: контузия, почки, печень, сердце, лёгкие. Реабилитация превышает срок контракта. И мне не выдают даже балаклаву и спальник. Всё – на Россию. Отвоевался. Чувство смешанное: от восторга – до того, что что-то не так, что-то неправильно. Вроде бы радоваться надо: домой, к мирной жизни, к родным, к нормальной еде, к тёплой постели. А на душе кошки скребут, будто я что-то не доделал, кого-то бросил, что-то забыл. Но пока – в малый госпиталь. Опять на «Валидол».

Часть пятая

Возвращение

«Валидол» встретил меня как старого знакомого. Та же кухня, те же нары, тот же Док. Только я теперь другой: без глаза, с перевязанной грудью, с зашитым задом, с палочкой, на которую опираюсь, с пустотой внутри. Но живой.

– Опять ты? – улыбнулся Док.

– Опять, – ответил я.

– Ну, заходи. Место есть. Как раз койку освободили. Одного вчера отправили – в Россию, счастливый такой, радовался, как ребёнок.

Здесь, в «Валидоле», я много думал. О том, что госпиталь – это не просто место, где лечат. Это место, где переоцениваешь всё. Где понимаешь, что белые простыни и горячая вода – это не просто комфорт. Это символ той жизни, которая осталась там, по ту сторону таблички. Той жизни, где не стреляют, где можно спать всю ночь, где не нужно каждую секунду ждать смерти. И о том, что мы, штурмовики, – особенная каста. Мы привыкли к боли, к грязи, к смерти. И когда попадаем в нормальные условия – не знаем, как себя вести. Как будто мы не люди, а какой-то другой вид, неприспособленный к мирной жизни.

– Знаешь, – сказал мне Док однажды вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай с конфетами, – я тут много повидал. Тысячи через мои руки прошли. И заметил одну вещь.

– Какую?

– Те, кто прошёл через настоящий ад, потом в обычной жизни чувствуют себя чужими. Им не хватает этого драйва. Этой остроты. Этого чувства, что каждый день – последний.

– И что с этим делать?

– А ничего, – вздохнул Док. – Привыкать. Учиться жить заново. Потому что война – это болезнь. И выздоравливают от неё не все. Некоторые так и остаются там, в окопах, даже когда возвращаются домой.

Я смотрел в потолок и думал о пацанах, которые остались там. О тех, кто не доехал до госпиталя. О тех, кто лежит сейчас где-то в поле, присыпанный снегом, и ждёт, когда их найдут, когда их заберут, когда их похоронят. И о том, что мне повезло. В который раз. Через неделю меня выписали окончательно с той самой резолюцией «реабилитация превышает срок контракта».

Док пожал руку:

– Бывай, Гвоздь. Если что – заходи. Но лучше не надо.

Я усмехнулся. Стоял на крыльце, смотрел на заснеженный двор. Где-то там, за горизонтом, гремело. Война продолжалась без меня. А я возвращался в ту жизнь, где белые простыни и горячая вода. Где не стреляют. Где можно спать всю ночь. Где никто не ждёт от тебя подвига. И почему-то было грустно. Потом, уже дома, я часто вспоминал госпитали: Ростов–2, Дом Армяна, Зимогорье, Первомайское, шатры в Луганске. Каждое место – как отдельная глава в моей личной энциклопедии войны. Каждое – со своими людьми, своими историями, своей болью, своим запахом, своим светом.

Я вспоминал санитара, который сказал про «три плюс». Вспоминал старшину, который предупреждал про белые простыни. Вспоминал того парня без ног, который гонял на коляске как на велике. Вспоминал хирурга с пистолетом, отправлявшего людей обратно на передовую. И думал: а ведь прав был старшина. Если бы мы на передке думали о простынях и горячей воде – воевать бы никто не захотел. Потому что нормальная жизнь и война – несовместимы. Они находятся по разные стороны той самой таблички с надписью «Добро пожаловать в ад». И переходить эту границу обратно – самое трудное. Но мы учимся. Потихоньку. День за днём.

Прорыв

Посвящается тем, кто не доехал, и тем, кто доехал, но не туда.

Кто бы знал, что до конца было ещё ох как далеко! Когда за нами пришла машина, я почувствовал что-то неладное. Фибрами души, как говорят поэты, только фибры эти были уже порядком потрёпаны войной, госпиталями и хроническим недосыпом. Что-то было не так в голосах, в суете, в том, как водила переглядывался со старшиной. В войну вообще быстро учишься читать эти взгляды – они дороже любых слов. Мы грузились в «Урал» – человек десять таких же «счастливчиков», как я. Кто-то только из госпиталя, кто-то с лёгкими ранениями, а кто-то вообще собирался на дембель. У одного, помню, оставалось три дня до конца контракта. Три дня, Карл! Он уже мысленно был дома, видел жену, детей, пил чай на кухне, спорил с тёщей о том, как правильно солить огурцы. А тут – опять в кузов, опять в темноту, опять неизвестно куда.

Проходя мимо штаба, я услышал обрывок разговора по рации. Командир говорил кому-то:

– …всех поднимай. У кого нет открытых ран – всех. Давай, быстро. И этих, с «Валидола», тоже. И которые на оттяжке.