Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

своими слабостями, со своими желаниями, со своими гормонами. Общались. Шутили. Иногда даже цветы дарили – прошлогодние, засохшие. Санитарки краснели, отворачивались, но улыбались. Потому что без этого никак. Без улыбки, без шутки, без маленькой радости – сойдёшь с ума. Или просто перестанешь быть человеком.

Вдруг в один из дней – тревога. Сбор. Кто-то увидел, что госпиталь снимают на видео. Снаружи, из-за забора, из кустов. Заподозрили неладное. А мы ведь якобы гражданские. Гражданское, но… В общем, по тревоге – бумаги в костёр! За полчаса госпиталь был свёрнут. Медицинские карты, списки, документы, какие-то бумажки – всё полетело в печку, в огонь, в небытие. Дым стоял столбом, густой, пахнущий жжёной бумагой, пахнущий паникой. За окном стояли наши врачи, санитарки и та девчонка-повар. Смотрели на нас и молчали. У некоторых на глазах были слёзы. А мы уезжали на новое место.

Это было Первомайское. Я там был раньше – тогда здание было целое, красивое, пятиэтажное, с колоннами, с широкими окнами, с балконами. А сейчас в центре – руины. Этажи сложились, как карточный домик, как пирог, который кто-то придавил сверху. До второго этажа только уцелело. Крылья здания целые, работают. А по центру – провал, чёрный, страшный, с торчащей арматурой, с обгоревшими балками, с кусками бетона, висящими в воздухе. Оказывается, в Новый год прилетел «Хаймарс». Прямо в праздник, когда люди наряжали ёлку, готовили оливье, загадывали желания. Много погибло.

Нас осматривают, ждём отправки дальше. Знакомлюсь с пацаном из другого отряда. Оказывается, не у всех так, как у нас. Бывает и отдых, и оттяжки в тылу. И даже отпуска на неделю, на две. А я думал: если попал на передок, то всё – либо 200, либо 300. Ан нет, бывают варианты. Война многогранна, как алмаз. И ещё узнаю: есть 500-е. Те, кто отступил. Кто сдался. Не удержал позицию, не устоял перед страхом, перед смертью. И им нет пощады. Ни от своих, ни от чужих. Нигде. А я думал, наивный, среди музыкантов вообще не бывает предателей. Только вперёд, без страха, без сомнений, без оглядки. Нет, бывают. Как везде. Потому что люди есть люди, и все мы слабы.

Узнал, что к нам переходят бойцы из Министерства обороны. Те, кто хотят воевать. Хотя министерским больше платят, и на гражданке их признают ветеранами со всеми льготами, со всеми выплатами. А нам только обещают, только рисуют перспективы на будущее, только кормят завтраками. Но я видел в госпиталях и министерских. Они сражались и погибали. И не только за деньги. Всё зависит от командира. От человека. От его совести и чести. Нас покормили в гражданской столовой. Настоящей, с кафелем на стенах, с подносами, с очередью за едой, как в детстве, когда в школе обедали. Дали суп, пюре с котлетой, компот, хлеб с маслом. Вкусно. Непривычно. Домашне. И загрузили в автобус. И вот снова Луганск. Тот же город, но ночью. В каком-то странном ощущении, что этот город замер в ожидании. Ждёт, когда закончится война. Ждёт, когда можно будет жить, дышать, работать, любить, рожать детей.

Нас сгружают сзади федерального госпиталя. Там разбит лагерь из надувных шатров. Белых, огромных, как ангары, как космические корабли. Целый комплекс, каждый шатёр на 200 человек. Внутри всё как в европейской больнице времён чрезвычайных ситуаций. Ровные ряды коек, тумбочки, стулья, вешалки, лампы дневного света. В коридоре телевизоры по стенам, ряды стульев, как в кинотеатре. Чисто, тепло, светло, стерильно. Палаты на 10 человек. В каждой – стол, на котором стоят кружки, чайник, сахарница, печенье, конфеты. Встречаю эвакуатора. Того самого, который выводил меня из того страшного леса, когда я был пристёгнут к дереву, когда я думал, что всё, конец. У него из руки спицы торчат – аппарат Илизарова, сложная металлическая конструкция, похожая на деталь от велосипеда, на какой-то средневековый инструмент для пыток. Рука в этой конструкции, как у робота, как у киборга.

– Домой, – говорит. – Скоро домой.

– А ты?

– А я ещё повоюю. Рука подживёт – и обратно. Там мои пацаны остались.

– Помнишь «Урал», в который ты не успел? А его накрыло. Так там только двое осталось. Тебе опять фортануло.

Долго рассказывает, что и как с ним. Как выходили, как эвакуировали, как руку собирали по кускам, как спицы вставляли, как кости сращивали, как кожу стягивали. Встречаю ещё одного, с «Грибов». У него ноги отмороженные – ампутировали ниже колен. На коляске гоняет как на велике. По коридору туда-сюда, туда-сюда, нарезает круги, развлекается, тренируется.

– Привет, – кричит. – А я тут катаюсь! Смотри, как ловко получается! Скоро поеду, как заправский гонщик! – И правда ловко.

Тут узнаю про «день хирурга». Мне рассказывали, а я не могу понять: что это значит. Оказывается, день хирурга – это осмотр. Но проводят его не обычные врачи в белых халатах, а доктора и один хирург из ЧВК. С пистолетом на боку, в камуфляже, с суровым лицом, с холодными глазами. Заходит, рожа такая – сразу видно, человек дела, не любит болтать. Осматривает всех, кто на очереди.

Первый: позывной, номер, ранение. Сверяет с своей бумагой. Осматривает.

– Рука? Всё зажило. Не гнется. Разрабатывать надо было. А теперь – на перед.

Следующий:

– Пальцев нет? Ну и что? Зачем тебе пальцы? Смотри, как автомат в руке лежит. Прекрасно лежит. Даже лучше, чем с пальцами. На перед.

И так дальше. Каждому находит «добрые» слова. Каждого отправляет обратно, в строй, на передовую, в окопы. Этот день проходил каждую неделю. И рассказывали легенды о том, как лежачие выползали из палат, ползли по коридорам, заползали в машину и ехали на передок.

Потом я говорил с этим хирургом. Он меня перевязывал, и разговорились.

– Смотри, – говорит. – Вот вас в палате десять человек. А тех, кого ещё не надо на передовую – двое, ну трое. Всех остальных если я буду жалеть, если буду оставлять в тылу – воевать некому будет. А там нужны именно опытные, а не новички. Поэтому так. А то, что иногда перебор – так дальше ещё два осмотра, вернут, если я не прав. Но возвращали редко. Очень редко.

– Жёстко у вас, – говорю.

– Жёстко, – соглашается. – А ты думал, война – это курорт? Это работа. Тяжёлая, грязная, опасная. И кто-то должен её делать.

Здесь тоже как в больнице. Но нет ощущения дома. Связь раз в неделю – те же две минуты под присмотром особиста. И чтобы ни слова о том, что ты боец. Ты на работе, в командировке, на стройке, на заводе. Или о погоде – чтобы место не определить. «У нас дождь», «а у нас снег» – нельзя. Вдруг вычислят, вдруг