Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

тем, кто там не был. А для нас – целый мир. Наше отделение называлось «Детство». Честное слово. Табличка на двери: «Детство». Бывшее детское отделение. Белая, с синими буквами, аккуратная, ровная, как в советское время. И действительно, было в этом отделении что-то детское, невинное, почти забытое. Может, от того, что лежали там не только взрослые мужики, но и молодые пацаны, совсем ещё мальчишки. Четыре палаты. В каждой по четыре-пять коек. У нас в палате четверо. Всего в отделении человек двадцать, не больше. Одноэтажное здание, покрашенное в бледно-жёлтый цвет, с зелёными наличниками на окнах, с резными карнизами. Вокруг деревья – тополя, берёзы, даже ёлки – скамейки, покрашенные той же зелёной краской. Даже клумбы какие-то, правда, пустые, с прошлогодней травой. Тишина, покой. В здании: особист (комната справа от входа, с табличкой, но без имени), днём врач и сестра. И обед приносят.

Всё по расписанию: подъём, завтрак, процедуры, обед, процедуры, ужин, отбой. Как в пионерском лагере, как в санатории, как в доме отдыха. Только вместо пионеров – раненые бойцы, многие без рук, без ног, без глаз. И вместо костров – перевязки. И вместо «Зарницы» – настоящая война, которая ждёт за порогом. Кто может ходить – идёт в столовую сам. Кто не может – приносят в палату на носилках или под руки доводят. Повариха – девушка лет тридцати, с бегающими глазами и нервными руками, немного тронутая. То ли контуженая, то ли просто жизнь так сложилась, что психика не выдержала. Глаза бегают, говорит быстро, сбивчиво, иногда перескакивает с темы на тему, иногда замолкает на полуслове. Но по-доброму, по-свойски. К ней все как к сестре относились, потому что кормила вкусно и от души. И никогда не жаловалась, хотя работы было много – накормить двадцать голодных мужиков, каждый со своим характером, со своими привычками. Разливает суп, накладывает кашу, приговаривает:

– Кушайте, мальчики, кушайте. Силы нужны. Вон какие худые все, кожа да кости, одни глаза остались. Небось, дома мамка вас лучше кормила, пирожки пекла, блины жарила. А тут что? Тут война, сами понимаете, не до жиру. Но мы стараемся. Вы главное кушайте, поправляйтесь, чтобы скорее домой поехать… Мы худые? Да мы в нормальном весе, просто жилистость такая, спортивная, боевая. Но ей виднее.

В холле телевизор. Старенький, ящик на тумбочке, с выпуклым экраном и антенной, обмотанной фольгой, с двумя ручками настройки, которые вечно сбиваются. Смотреть можно по времени – утром и вечером. Но особо никто не запрещал. Хочешь – смотри, хочешь – нет. Обычно новости смотрим. Там наши побеждают. Бодрые дикторы с накрахмаленными воротничками, с идеальными причёсками, с отутюженными пиджаками рассказывают про успехи, про героев, про то, как всё хорошо. Показывают кадры хроники – чистые, красивые, с правильными ракурсами, с постановочными боями. Мы сидим, перевязанные, в спортивках из гуманитарки и больничных тапочках, с костылями в руках, и молчим. Кто-то хмыкает, кто-то отворачивается, кто-то тихо матерится, кто-то просто смотрит в окно. Но есть и хорошие передачи. Старые фильмы – «В бой идут одни «Старики», «Офицеры», «А зори здесь тихие». Смотрим, как дети. Забываем на время, кто мы и где мы. Отвлекаемся.

Днём процедуры и перевязки. По вызову. Медсестра ходит по палатам, собирает желающих. А желающих немного, потому что перевязка – это больно. Очень больно. Это когда сдирают старые бинты, присохшие к ране, когда промывают перекисью, которая шипит и пенится, когда зашивают, когда ты готов лечь.

И раз в неделю – звонок домой. Две минуты. Говоришь особисту номер, он набирает, и ты слышишь родной голос. Две минуты счастья. Потом – гудки. Дальше – никаких телефонов. Запрещено строго-настрого. По сигналу прилетит – и тогда все погибнут. Наука. Мы знали историю Шурупа, который лишился пальца за попытку позвонить. И помнили. У меня номер был записан в футляре от очков одного дружбана с гражданки. Всё остальное забыл – память после ранения возвращаться не хотела, ушла в глубокий запой, в анабиоз. С трудом свой позывной вспомнил, когда доктор спросил. Долго морщил лоб, перебирал варианты, пока не всплыло: «Гвоздь». А найти нужную палату без сопровождения – вообще проблема, с памятью жесть как плохо: вышел и забыл. Коридоры длинные, запутанные, все одинаковые, с одинаковыми дверями, с одинаковыми номерами, с одинаковыми табличками. Я несколько раз блуждал, кружил по этажам, заходил не туда, извинялся, выходил, снова кружил, пока не запомнил маршрут наизусть.

Обезбол – на ночь и с утра. Таблетки, уколы. Боль не покидает, но постепенно к ней привыкаешь. Как к шуму поезда, если живёшь рядом с железной дорогой. Сначала мешает, потом перестаёшь замечать, потом она становится частью тебя. Ужас от перевязок. Моя рана (та самая, с которой я стеснялся обратиться) гноилась. Её чистили, обрезали края, зашивали заново. Во время процедуры я простыню чуть не сжевал. Иногда думаешь: «Сейчас я эту простынь сожру всю, вместе с наволочкой, вместе с подушкой, только бы не так больно». Но терпишь. На перевязку очередь. Но все уступают – любезно, без слов. Перевязка – это добровольная пытка ради здоровья. Из-за двери слышны вопли счастливчика, которого шьют или перевязывают. Аж вспотеешь весь, пока ждёшь. Иногда так идёшь на перевязку, а потом жалеешь, что пошёл. Потому что эта очередь – испытание больше, чем сама перевязка. Стоишь, слушаешь эти крики, эти стоны, эти мольбы и думаешь: «Господи, только бы побыстрее, только бы не так больно». А когда заходишь – понимаешь, что всё равно будет больно. И начинается новый круг ада.

А вообще Зимогорье… С каким-то сказочным названием это место. И правда, было в нём что-то сказочное. Домашняя атмосфера, уют, забота. Врачи здесь были не просто врачами, а почти родными. Медсёстры – не просто медсёстрами, а ангелами в белых халатах, которые появляются, когда особенно плохо, и исчезают, когда становится легче. Раз в неделю автобус забирал ребят в Россию. Они бросали костыли, их, калек, грузили в автобус, и они уезжали на родину. Прочь от войны. Без рук, без ног, в бинтах, с пустыми рукавами, с закатанными штанинами, но живые. А мы смотрели им вслед и завидовали. Где-то в глубине души, не признаваясь себе даже. Они вырвались. Они живые. А что нас ждёт? Ещё неизвестно.

С санитарками флиртовать и разговаривать запрещено. Строго. Наказание – до обнуления. Приказ командира, подкреплённый страхом перед особистом, который всегда рядом, всегда смотрит, всегда слушает. Но как не флиртовать, когда они такие молодые, такие красивые, такие живые? Мы же не каменные, не железные, не роботы. Мы люди, со