Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

сколоченных из ящиков, покрытых клеёнкой, которая уже вся в бурых пятнах. У одного парня – ноги. Совсем плохо. Одну отрезают, на вторую шину накладывают. Он кричит, но не сильно, сдержанно, сквозь зубы. Видно, привык. Или уже сил нет кричать. Или понимает, что криком делу не поможешь. Другому руку штопают. Мясо от кости отошло, висит лоскутами, как старая тряпка, как перезревший фрукт. Врач стягивает, зашивает, забинтовывает. Работает как мясник, но ловко, профессионально, без лишних движений. Только пот со лба вытирает время от времени. Меня перевязали всего без наркоза. Только местное, чуть-чуть, для успокоения, для проформы. Больно, но терпимо. В сравнении с тем, что было, – ерунда. В сравнении с тем, что ещё будет, – тоже ерунда. Выдали гражданскую одежду и бушлат. Чистые, сухие, пахнут стиральным порошком и ещё чем-то неуловимо домашним, забытым. Как в другой мир попал, в параллельную вселенную, где нет войны.

Дальше – комната с самоваром и конфетами. Маленькая каморка, заставленная коробками, мешками, ящиками, тюками. В углу стол, на столе самовар – настоящий, пузатый, блестящий, начищенный до зеркального блеска, с медалями на боку, с краником, из которого течёт кипяток. Рядом горы конфет: в кульках, в коробках, россыпью, вперемешку с печеньем, пряниками, вафлями, зефиром. Вот уж чего-чего, а конфет в госпиталях я поел вдоволь. Гуманитарка со всей России – вот уж спасибо всем! Я таких конфет и не видел никогда: какие-то «Мишки на Севере», «Красный Октябрь», «Рот Фронт», «Алёнка», «Кара-Кум», «Белочка», а ещё куча названий, которых и не упомнишь, с картинками, с фантиками, с сюрпризами, с вкладышами. Мы сидели, пили чай из самовара – настоящий, крепкий, сладкий, с лимоном, который кто-то где-то раздобыл, – ели конфеты и молчали. Хорошо было: тепло, сухо, тихо. И конфеты сладкие, и чай горячий. И никто не стреляет. Долго посидеть не удалось. Только начал млеть от тепла и чая, только глаза стали слипаться, только мысли стали вязкими и тягучими – снова погрузка.

Часть третья

Дорога в Луганск

Грузимся в «буханку» – маленький такой уазик, видавший виды, с вмятинами на боках, с разбитой фарой, с заклеенным скотчем стеклом, с дверцей, которая открывается только с третьего раза, да и то если пнуть посильнее. Старшим едет Док.

– Вот, – говорит, – ты молодец. Выжил.

И рассказывает: мало кто из того замеса выжил. Который я ночью видел, стоя пристёгнутый к дереву, как последний идиот. Там полегло много, очень много, целыми отделениями. Редкие счастливчики вырвались.

– А ты, – говорит, – везучий. Как тот самый десятый. Инструктор не врал: каждый десятый возвращается. Ты вот возвращаешься.

Я киваю. Спорить не хочется. Да и с чего? Правду говорит. Едем в Луганск, в федеральный госпиталь. Тот самый, где мне в прошлый раз хотели ногу оттяпать и едва не оттяпали. Я уже чувствую себя знатоком, старожилом, ветераном госпитальных коридоров. Рассказываю попутчикам – человек десять нас в машине: кто с перевязанной рукой, кто с ногой, кто с головой, кто с замотанным лицом, кто с дырой в боку. Слушают, кивают, иногда вставляют свои истории. В Луганске ощущения какие-то нереальные. Вроде город: дома, улицы, машины, люди. Но что-то не так. Свет какой-то мрачный, приглушённый, как в старом кино, как в чёрно-белом фильме. Людей мало. Те, кто есть, идут быстро, не оглядываясь, прижимаясь к стенам, к заборам, к подворотням. Немного домов, где видны попадания. Где-то стена обвалилась, обнажив комнаты с обоями и мебелью, с фотографиями на стенах, с люстрой, которая чудом уцелела. Где-то окна забиты фанерой, заклеены крест-накрест скотчем, заложены мешками с песком. Где-то целый подъезд отсутствует, и видно лестничные пролёты, уходящие в никуда, в пустоту, в небо. Но в целом город живёт: работают магазины, ездит транспорт, даже свет в некоторых окнах горит. Где-то даже музыка играет, и слышен детский смех. Нет ощущения мирной жизни. Город замер. Ждёт. Чего-то ждёт: может, конца войны, может, нового прилёта, может, просто утра, нового дня, новой надежды.

Подъезжаем к знакомому зданию госпиталя. Тот же холл, те же стены, тот же запах – смесь йода, хлорки, крови, страха и ещё чего-то неуловимого, что называется «больница». Всё так же быстро: осмотр, распределение. Меня – на рентген головы, груди. Щёлкает аппарат, лаборантка что-то помечает в бумагах. Ничего не говорят. Осколок в голове – молчат. Рёбра сломаны – молчат. Что там у них в бумагах – неизвестно. Выхожу. Пацаны с завистью смотрят.

– С переломом – два месяца минимум, – говорят. – А у нас лёгкие.

И наши дороги расходятся. Узнаю, что позавчера здесь был концерт.

Цыганова выступала. Та самая, Вика. С песней «Вагнер, играй». Говорят, зал был полный, все орали, подпевали, топали ногами. Потом эта песня станет почти нашим гимном. Её будут петь в окопах, в госпиталях, на построениях, на привалах. Под неё будут идти в бой и провожать в последний путь. Под неё будут хоронить и начинать жить по новой тем, кому суждено выжить. Жалко, не застал. Очень жалел.

Быстро едем ночевать в госпиталь десантных войск. Там ещё осмотр, ещё бумаги, ещё очереди. Палаты, в них нары из досок, спальники поверх, пахнет сыростью и портянками, и ещё чем-то мужским, тяжёлым. Нет ещё ощущения госпиталя – скорее, казарма, где люди временно отдыхают от передовой. Но медсестра в коридоре – первый признак госпитальной жизни: в белом халате, с усталыми глазами, с пачкой бумаг в руках, с вечной беготнёй по этажам. Вторая ночь на первом этаже. В ожидании погрузки. Спим на корточках, на подоконниках, на стульях, на полу, на батареях – кто где устроился. Кто-то нашёл носилки, растянулся на них, закрыв глаза, и храпит. Кто-то устроился на батарее, привалившись спиной к стене, и дремлет. Я притулился у батареи. Тепло, но неудобно. Боль не даёт уснуть, только дремлется, вполглаза, вполуха. Всё время кажется, что вот-вот опять начнётся, вот-вот завоет сирена, вот-вот прилетит. Ближе к утру – погрузка в автобус. Старый, разбитый «Икарус», видавший виды, с вытертыми сиденьями, с запахом бензина и старости, с облезлой краской. Часть окон выбита, заделана листами фанеры, сквозь которые свистит ветер и задувает снег. Но это уже почти возвращение. Едем долго. Часа три, наверное. Отдохнул после ночи в ожидании? Нет. Боль сковывает тело, стягивает, скручивает, как пружина, как удав. Обезбола нет, терпим. Терпим, потому что надо. Потому что скоро госпиталь, там будет легче.

Часть четвёртая

Зимогорье

И вот – госпиталь. Зимогорье. Как я его вспоминал потом! В самые тяжёлые моменты, в самые бессонные ночи, когда боль не даёт покоя, когда сны снятся страшные, я вспоминал это место. С каким-то сказочным названием, которое ничего не говорит