Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

иглы дикобраза. Его задевают, когда проходят мимо – а проходят часто, потому что места мало, потому что всем нужно куда-то идти, – он стонет глухо, с присвистом, и этот стон режет душу похлеще ножа. Но убрать некуда. Ждём.

Я сижу на нарах, смотрю в одну точку. В голове пустота, только иногда проскакивают обрывки мыслей: «А ведь те двенадцать могли быть мной… А ведь если бы я не задержался в кустах… А ведь фортуна – женщина капризная, сегодня ко мне лицом, завтра задом, послезавтра вообще неизвестно чем». Вдруг вспоминаю про гранаты. Те, что у меня «для себя и для врага». Я видел их под деревом, когда выходил. Штук восемь, наверное. Лежали аккуратной кучкой, сложенные пирамидкой, как музейный экспонат, как произведение искусства. Наверное, их оставили те, кто грузился в «Урал». Свои, родные, «эфки», с кольцами.

– Куда их? – спрашиваю.

– Сложи под дерево, – отвечают. – Потом разберут. Если не взорвутся при прилёте.

Ночью погрузка. За день в землянке с ярким светом глаза отвыкли от темноты. Выходим – ничего не видно. Хоть глаз выколи. Только звёзды над головой, холодные, равнодушные, бесконечно далёкие, и луна, как дежурный фонарь, освещающая поле боя, залитая мертвенным серебряным светом. Щупаем дорогу ногами, руками, локтями. Кто-то впереди матерится – провалился в воронку, полную воды. Кто-то сзади орёт – наступили на руку лежащему, на живого или мёртвого – непонятно. Хаос. Грузимся в другой «Урал». Тяжёлые на полу, в носилках. Те, кто может сидеть, – по бортам, прижавшись друг к другу. Тесно, больно, холодно, страшно. Чей-то локоть упирается мне в ребро, прямо в сломанные рёбра, чей-то ствол – в каску, чья-то нога – в мою рану, и я вздрагиваю, но молчу. Поехали. Машина прыгает по воронкам, как цирковая лошадь, только без клоунов и аплодисментов, хотя клоуны – это мы. Проваливаемся в ямы, которые днём заполнились водой. Оттепель началась. Хлюпает, булькает, матерятся все, кому не лень. Мат стоит такой, что, наверное, в штабе слышно, на самой верхушке.

Вообще погода здесь странная. Не Питер, с его размеренным климатом и предсказуемыми дождями. Помню, на «Грибах» перед Новым годом на солнце можно было загорать. Лежишь на бруствере, как на пляже, и думаешь: «Где я? В Сочи? Где пальмы и море, и чайки, и голубое небо?» А на следующий день – мороз минус двадцать, всё замерзает, и ветер пронизывает до костей, до самого нутра, до самых печёнок. Вот и сейчас – оттепель, слякоть, вода в воронках. А завтра, может, снова замёрзнет. И тогда эти воронки станут ловушками для тех, кто не успеет выбраться, для тех, кто останется в них навсегда.

Кое-как помогая друг другу, едем. Это происходит настолько быстро, что я пишу эти строки дольше, чем мы грузились и тронулись.

Начинается обстрел. Захлопывается борт, натягивается тент – и машина срывается с места. Несётся без света и, по-моему, без дороги. Скорость – на всю, на пределе возможностей этого старого, видавшего виды грузовика, который уже не раз и не два должен был развалиться, но всё ещё едет. Теперь понимаю, почему не хватает водил. Тут нужен профи. Не просто тот, кто по интуиции ехать может, а тот, кто чувствует дорогу кожей. Кто знает, где яма, где воронка, где можно проскочить, а где лучше объехать, даже если объезда нет. Кто слышит не только мотор, но и каждую мину, летящую сверху, каждый снаряд, каждую пулю. Справа, слева – разрывы. Подпрыгиваем так, что мат водилы сливается с болью в каждой ране. Хочется убить его, этого водилу, своими руками, придушить за то, что он так трясёт, так мучает, так издевается. А потом поймёшь: остановись он хоть на мгновение – всё. Накроют. И никто не выживет. Но сейчас готов убить водилу за ту боль, которую причиняет каждая кочка, отдавая в раны. И сидишь, сцепив зубы, и терпишь. Через час затихает.

Въезжаем на дорогу. Наверное, асфальт. Через дыру в тенте видно зарево. Как солнце встаёт, только цвет неровный: с чёрным, с багровым, с оранжевыми языками, с сизым дымом. Это горит Бахмут. Я много раз это видел при каждом выезде, и всё равно впечатляет. Как конец света, как апокалипсис, как картина какого-нибудь безумного художника, рисующего ад. Огромное зарево на полнеба, багровое, с чёрными клубами дыма, которые поднимаются высоко-высоко, закрывая звёзды, закрывая луну, закрывая всё небо. И тишина. Только мотор гудит, да где-то вдалеке слышны разрывы, приглушённые расстоянием. Первый блокпост – быстро договариваемся. Свои, свои. Ещё два человека подсаживаются, мокрые, грязные, с автоматами наизготовку, с безумными глазами. Рвёмся дальше. Через какое-то время приехали. Сознание в тумане, всё в каком-то трафаретном изображении, как будто смотришь чёрно-белое кино с плохим звуком, с рябью на экране. Слышу голоса:

– Дом Армяна. Приехали.

Потом узнаю: это АТО–2. Второй пункт помощи и распределения.

Часть вторая

Дом Армяна

Подъезжаем к подвалу разрушенной многоэтажки. Сверху здания почти нет – одни стены торчат, чёрные, обгоревшие, с пустыми глазницами окон, с зияющими провалами, где когда-то были квартиры. А подвал целый. И там – свет. Внизу гудит генератор, урчит, как сытый кот, довольно, на одной ноте. Пацаны-фельдшеры работают быстро, чётко, без суеты. У каждого своё дело, своя задача, свой инструмент. Один режет бинты, другой колет уколы, третий заполняет какие-то бумаги – наверное, отчётность, без неё никуда, даже на войне. Четвёртый таскает носилки, пятый кричит в рацию, шестой просто стоит и смотрит в стену – видимо, выдохся, отключился на минуту.

Вдруг меня окликают:

– Гвоздь!

Я оборачиваюсь. Это старшина с «Валидола». Стоит, улыбается во весь рот, щербатый такой, добрый, с золотым зубом, который поблёскивает в свете ламп.

– Ты? Живой?

– Живой, – отвечаю.

– А я думал… – он машет рукой. – Ладно, потом.

И Док рядом. Тоже улыбается. Встречают как родного. Прямо с восторгом, с объятиями, с хлопаньем по спине (от чего я вздрагиваю и ойкаю). И одновременно с меня начинают срезать одежду. Моя вся в крови. Засохшей, чёрной, въевшейся в ткань так, что она стала жёсткой, как картон, как фанера. Пытаюсь спасти жилетку – с гражданки осталась, дорогая сердцу, утеплённая, с карманами, с надписью на спине. Не дали.

– Не жалко, – говорят. – Новая будет. Там, на гражданке, таких навалом. На каждом углу продают.

Срезают всё подчистую, прямо по живому, ножницами, которые, кажется, не знают пощады. Я остаюсь в чём мать родила. И только тут, под ярким светом ламп, понимаю, как я, оказывается, выгляжу. Весь в синяках, в ранах, в запёкшейся крови. Кожа серая, глаза ввалились, рёбра торчат, как у узника концлагеря. Осмотр. Тут же две операционные бригады работают. Прямо в подвале, на столах,